Окно расплывается в тумане теплой крымской ночи. Света мало, зато много теней. В доме общаются двое – всклокоченный бородатый поэт, человек немного не от мира сего, и коммунистический авантюрист, еще недавно сумевший почти на полгода захватить власть над европейской страной. Поэт читает свои стихи: и что-то есть такое в его глазах, в манере читать, во взгляде, что заставляет прожженного циника проникнуться и смягчиться к похожему на льва поэту.

Было? Не было?

А это не так и важно. Мы знаем эту историю из третьих рук: о ней рассказывал Роман Гуль, писатель и издатель. 1923 год, берлинская редакция «Новой русской книги». Некая гостья просит встречи с редактором – профессором Александром Ященко. Тот выходит, и женщина достает письмо – от Максимилиана Волошина. «От Макса?!» Да, от него. И вот Ященко листает страницы, одну за другой, читая длинное многостраничное сообщение Волошина о жизни в Крыму во время террора, когда те из белых, кто не успел сбежать от наступающих большевиков на последних пароходах, находили свой конец – кто на морском дне в затопленной барже, кто в подвалах, кто просто на улице.

К письму прилагается сборник «Стихи о терроре» с просьбой опубликовать его там, где Ященко сочтет нужным и возможным. Поэзия Волошина на любителя, но, кажется, именно в годы Гражданской ему лучше всего удается ловить время, процеживать его и превращать в строчки на бумаге. Лихорадка времени остро чувствуется в стихах.

Говорит Волошин и о том, что именно в его доме нашел пристанище на время террора Бела Кун, один из руководителей убийств, совершенных в занятом красными Крыму. Волошин рассказывает, что он почему-то понравился венгру – и иногда Кун разрешал ему вычеркивать из расстрельных списков некоторые фамилии.

Венгерский коммунист еще недавно, в 1919 году, смог захватить власть над Венгрией. Он надеялся превзойти Ленина и доказать ему, что не он один в состоянии устроить революцию. По Будапешту ходили «ленинские мальчики», Lenin-fiúk, настоящая банда, собравшаяся стихийно, но подчинившаяся коммунистическому министерству внутренних дел. Знакомые типажи – кожаные куртки, рабочие кепки, маузеры, торчащие из-за пазухи. Их куратор – Йожеф Черни; к группировке крайне близок Тибор Самуэли, бывший журналист и социалист, который во время Первой мировой войны быстро оказался в русском плену и провел три года в Сибири, но с революцией воспрял. Вместе с Куном они смогли стать представителями венгерских военнопленных (тех из венгерских офицеров, кто не хотел служить коммунистам, Самуэли приказал повесить). Помимо кожанки и нагана у Самуэли была еще одна важная в те годы символическая броня – он «Ленина видел»; с вождем пролетариата они встречались в Москве на Первомае 1919 года. И с его благословением направились в Будапешт – там 21 марта была провозглашена советская республика.

Победа венгерского пролетариата до сих пор не требовала какой-то особой цены. Но теперь придется пролить кровь. Не нужно бояться крови. Кровь – сталь: укрепляет сердце, укрепляет пролетарский кулак. Кровь сделает нас сильными. Кровь приведет нас к истинному миру коммунизма.

Так Самуэли проповедовал кровопролитие венгерским рабочим.

Венгерский коммунизм продержался немногим больше четырех месяцев – с ним Антанте удалось быстро справиться, залить кровью, расстрелять из пушек. Большую часть «ленинских мальчиков» (и самого Черни) повесили. Самуэли расстреляли. Бела Кун сбежал. Сначала в Вену. Иные члены советского правительства направились в Париж или Берлин.

Куна интернировали австрийские власти, но связь с Москвой помогла ему вырваться из заключения – советский нарком Литвинов сумел договориться о вывозе венгерского коммуниста в Петроград. Далее – в Москву.

Крым пал осенью 1920 года. Ленин подумывал об амнистии сдавшихся белых офицеров и тех, кто работал на Врангеля, но потом в Москве возобладало мнение, что это лишнее. В Крым отправилась мрачная тройка – Бела Кун, Розалия Землячка и Георгий Пятаков. Им предстояло стать организаторами самого массового уничтожения людей за время гражданской войны в России.

Они залили Крым кровью.

Гуль дальше рассказывал, что письмо от Волошина пропало. Дескать, Ященко много кому его показывал, постоянно читал отрывки, пересказывал… В редакцию «Новой русской книги» кто только не приходил: и Алексей Толстой, поговорить о своей коллекции трубок, и болезненно худой Ходасевич, и растрепанный авантюрист Эренбург, и Андрей Белый, вечно будто «в образе»… Кого там только не было. Гуль считал, что письмо украли и что оно в итоге нашло свой путь «куда надо».

Иные считают, что и письма никакого не было.

Что с того? Было, не было – все это пустое. Самые лучшие мемуары не всегда правдивые. Самые точные истории не всегда достоверны. Но в них есть сила правды. Есть золотой песок времени, отблеск нездешнего света. Вот и в этом рассказе о Волошине, что вдруг сводит знакомство с Куном, есть свет. А значит, неважно, как оно было.

Профессор-правовед Ященко, принявший письмо Волошина, в Берлине оказался как невозвращенец. В 1919 году поехал в загранкомандировку с высокопоставленными большевиками, а в последний ее день заявил Менжинскому, заместителю Дзержинского, что остается в Германии и что народ рано или поздно свернет шею большевикам. Тот лишь хмыкнул и сказал, что этого не случится. До середины 1920-х Ященко будет работать в Берлине, издавать журнал – а после переберется в Вильнюс, станет профессором и проживет там до самой смерти в 1934 году.

Вера Бунина еще в Одессе 1919 года писала, что не понимает Волошина – то он хвалит государственное строительство, которое может принести с собой большевистский режим, то вспоминает о монархии и империи. И там, и там видит хорошее. Сам Волошин понимал, что для своих левых друзей он слишком правый, а для правых – слишком левый. А для иных – просто заполошный, странный человек.

После того как он смог пережить страшные крымские месяцы, он уже никуда не уезжает из России. Волошин, базировавшийся до революции в Крыму, но много носившийся по Европе, не то чтобы замирает или замолкает, а решает, выбрав позицию «непримкнувшего», окостенеть в СССР, уйти на второй, а то и на третий план. Культура, преподавание, музей в Коктебеле… За годы Гражданской сильно постарел. Читает друзьям стихи. Становится все более и более набожным. Болеет.

Жизнь – как загробная. А вокруг: