Действие требует осмысления. А на рефлексию может уйти время – иногда годы.
В 1923 году границу Советской России пересекают два заметных литератора – Алексей Толстой и Георгий Адамович. Едут они в разных направлениях, но за одним и тем же. Они оба ищут комфорта, признания. Денег. И каждый верит, что найдет их именно в точке назначения.
Первый уже четыре года как в эмиграции. Живет в Париже. Он устал, мечтает о достатке, сытой и спокойной жизни, ему надоели эмигрантские дрязги – и вот он совершил сделку и едет в Москву. Его тошнит от эмигрантов; в предотъездном письме писателю Наживину он язвит:
Эмиграция гниет, как дохлая лошадь. Создавать из этой дохлятины группу, питаться снова нездоровыми мечтаниями о белом генерале, о возрождении ресторана «Прага» и липацких извозчиках – невозможно.
Впрочем, только ли в этом дело? Бунин писал:
Толстой однажды явился ко мне утром и сказал: «Едем по буржуям собирать деньги; нам, писакам, надо затеять свое собственное книгоиздательство, русских журналов и газет в Париже достаточно, печататься нам есть где, но это мало, мы должны еще и издаваться!»
Адамович – поэт (не такой хороший, как казалось ему самому), литературный критик, ученик Гумилева. И, как говорили злые языки, интриган, пользовавшийся близостью к поэту, чтобы делать себе имя. А еще – человек, которого преследуют нехорошие слухи о будто бы совершенном при его участии в Петрограде убийстве. История мутная, ее отзвуки широко расходятся по всей эмиграции, но конкретно предъявить Адамовичу нечего. Два грозовых года гражданской войны он проторчал в псковском Новоржеве учителем. Почему, зачем? Неважно, теперь он едет за границу – чтобы никогда не вернуться в Россию.
Москва гудит. Шумит. В Москве бешеный ритм жизни. В Москве выпивают «море пива», как записывает в дневнике Михаил Булгаков. Пьет и «красный граф» Алексей Толстой, вернувшийся на родину: «Из Берлина приехал граф Алексей Толстой. Держит себя распущенно и нагловато. Много пьет».
Адамович, добравшийся до Парижа, времени зря не теряет – идет в редакцию кадетской газеты «Звено». Работы Адамовича листает некогда заметный либеральный политик, а теперь редактор газеты Максим Винавер. Предлагает Адамовичу попробовать написать что-то в ближайший номер. Так и определяется его судьба: Адамович быстро становится одним из постоянных авторов издания. А затем – одним из самых значимых литературных критиков всей русской эмиграции. Вера Бунина заметит в нем уже в 1925 году «петербургский налет» во всем – в поведении, во взглядах, даже в одежде.
Проживет он достаточно долго и скончается в 1972 году в Ницце, не став великим поэтом.
Счастливы ли они? А черт его знает. Толстого власть «окружила заботой», он ни в чем горя не знает, у него дача и дом в Москве, он по праву считается одним из двух флагманов советской литературы. Но в сочельник 1924 года признается другу:
Я теперь не Алексей Толстой, а рабкор-самородок Потап Дерьмов. Грязный, бесчестный шут.
Адамович в одной из критических статей, написанных в те же годы, мрачно размышляет о судьбе эмигранта:
Нельзя же сомневаться, что Россия – это, прежде всего, мы сами? не поставлено ли нам историей, как великое и тяжелое испытание, отлучение… да, от России, – не страшно и не совестно это выговорить, потому что мы говорим о том, что нас самих составляет, от себя отрекаемся, собой жертвуем?
В письме, написанном перед возвращением, Толстой рассуждал о России:
Вы скажете – Россия в конце концов развалится под властью большевиков, и Европа займет ее войсками и посадит нам царя? Но Россия не думает разваливаться – в том-то и дело. Населения в ней от 120–150 мил., и русский народ не имеет желания быть покоренным. Да и кто полезет его покорять? Нет – все это неосновательные мечтания или пессимизм, основанный на незнании того, что в России делается.
Что ищет он в стране далекой?
Что кинул он в краю родном?..