По Москве едет грузовик. В кузове – множество молодых парней: молодые солдаты, сбежавшие с фронта, городская рабочая молодежь, уголовники, студенты. Лихо распевают, сворачивая то в один, то в другой московский переулок. На винтовках у солдат повязаны красные знамена. Грузовик останавливается у полицейского участка. «Айда, ребята», – кричит заводила и, бодро прыгая в февральскую грязь, вся мужская ватага вваливается в отделение. Вскоре – движение в обратную сторону: на московскую улицу вытекает ручей энергичных молодых парней; они держат за руки немолодого уже полицейского пристава. Сажают в грузовик и едут дальше.
Так описывал свой февраль 1917 года художник Аркадий Пластов. Но верится с трудом. А слышится гораздо больше, чем рассказывается.
Сын священника, внук иконописца, студент-семинарист, Пластов с детства тяготел к живописи – первый художественный опыт он получил, изучая росписи в церкви, построенной дедом Аркадия в родной деревне Прислониха. Аркадий рвался в Москву, хотел стать художником. Годы Первой мировой Пластов провел учась в Московском училище живописи, ваяния и зодчества.
После Февральской Пластов укатил в родную Прислониху. Вернувшись осенью 1917 года в Москву доучиваться, едва не оказался сам в большой беде: патруль обратил внимание, что на форменной шинели у Пластова красовались пуговицы с орлами. До страшного не дошло, но Пластов понял, что, кажется, с мечтой о живописи придется расстаться – может, навсегда. И вновь уехал в Прислониху, где стал крестьянином и нашел в этом спасение.
В Прислонихе он проводил главные крестьянские полгода, а после сбора урожая уезжал в Москву и работал над картинами. В передовики соцреализма он не рвался. Никогда не отказывавшийся от веры, с болью смотрел на то, как в середине 1950-х церковь в Прислонихе едва не уничтожили (в итоге сняли купола и превратили в склад). И все равно писал работы на религиозные темы; и мог позволить себе «включить дурака» и, выступая на фоне Президиума ЦК с Хрущевым во главе, говорить, что в Москве правды нет, а есть она лишь на земле – формально имея в виду, что художникам стоит уезжать из Москвы в регионы.
Человек себе на уме, сумевший прожить российский XX век так, как он сам хотел и следовать своим правилам. Потому что умел расслышать поступь времени и понять, что нужно делать.
Потому что Пластов очень рано понял, что эпоха, в которую ему довелось жить и работать, требовала не только острого зрения, но и другого навыка. Время было громкое, страшное, яркое – и если находиться близко к эпицентру событий, то легко ослепнуть или сгореть. Поэтому он и выбрал место, где шум времени доходил уже немного глуховато. Где можно было не слушать крики и лозунги, а улавливать паузы между ними. Его творчество – это наблюдение за эпохой, но аккуратное и тихое, чтобы само время не заметило его дел и не ответило ударом. Он не пытался спорить со стихией, а предпочитал переждать бурю, внимательно прислушиваясь к тому, как она проходит.
В 1972 году, когда Пластов умрет в Прислонихе, в Париже в печать выйдет новый роман Натали Саррот «Вы слышите их?» – вскоре его переведут на русский, а предисловие к советскому изданию напишет Евтушенко. Саррот, ровесница века, родилась в 1902 году в Иваново-Вознесенске, но ее детство и юность прошла в том странном довоенном мире, где было возможно столь многое, что вскоре превратилось в фантазию, в рисунок на запотевшем стекле. Жизнь между Россией и Парижем, прогулки с отцом в Люксембургском саду, брат, писавший книгу об Австро-Венгрии, мать, вышедшая второй раз замуж и переехавшая в Петербург…
Что здесь удивительного для довоенного человека? Что здесь реального для человека послевоенного? Жизнь унесла Саррот потоком во Францию, помотала по Европе, столкнула со страшным и научила глубокой рефлексии и слову – такому, в котором можно утонуть, проводя вечный диалог с самой собой.
Саррот проводила работу похожую на ту, которой занимался Пластов, хотя ее мир был совсем другим – городским, книжным, нервным. Она как будто тоже боялась прямого взгляда на свое время и на жизнь вообще. Все слова обесценились, все истории перестали быть убедительными. И она начала писать не о том, что происходит, а о том, что едва намечается. О внутренних колебаниях, о смутных движениях, о том, что еще не оформилось, но уже тревожит.
В «Эре подозрения» она объявила литературу зоной повышенной опасности: привычный роман, с его надежными героями и честным сюжетом, слишком уверенно рассказывает о людях, а человек в ХХ веке уже не дается писателю так просто, он распадается на реакции, интонации, на вежливый холодок, на внезапный жар самозащиты. Потому ее интересовало не то, что персонаж делает, а то, как он на долю секунды меняется из-за чужого взгляда, из-за чужого смешка, из-за чужой паузы.
Ее интересовало не действие, а напряжение перед ним. Не фраза, а тишина, что ей предшествует. Потому и тексты ее кажутся странными: там почти ничего не происходит, но от этого бездействия становится не по себе.
Саррот – одна из создательниц Нового романа, в своих работах уходившая от прямой повествовательности к попытке описать суть человеческого существования. Роман «Вы слышите их?» описывает то, что происходит, когда взрослые люди, собравшись в гостиной, слышат из соседней комнаты заливистый детский смех. Это весь сюжет, а вот все остальное содержание пересказать не так-то просто – мысли, фантазии, воображаемые ситуации.
Словом, все то, что пролетает в минуты жизни в голове рефлексирующего человека.
Словом, жизнь.