На склоне горы, на высоте почти в два километра, лежит загорелый пожилой мужчина. Чуть ниже по склону – сачок: выпал из рук при падении. Мужчина смотрит в небо, даже слегка усмехается, но это как в анекдоте – «Доктор, больно только когда смеюсь»; кружится голова и не получается встать. Над головой его проплывает кабина по канатной дороге, в ней туристы. Он призывно машет им рукой, а они машут в ответ, думая: о, какой веселый старик. На обратном пути кондуктор понимает, что старик, может, и веселый, но лежит на том же месте больше двух часов.
Владимира Набокова спасают. Травма даже не оказалась такой уж серьезной. Слава богу, а то ведь мог бы быть такой комичный финал большой жизни.
Революция, гражданская война и эмиграция навсегда изменили его жизненную траекторию, отправив его в параллельное измерение. Фантасмагория переездов, чужих языков, новых миров и людей, которых он никогда бы не встретил в Петербурге. И внутри, конечно, не мог не появляться время от времени вопрос: «а что, если бы…»
Двойники, альтернативные реальности – регулярная тема набоковских произведений. Доходит до параллельных миров, Анти-Терр, Владимиров Владимировичей Н. И он всегда шел вперед: движение его – поступательное стремление вверх, к новым формам, взглядам, рубежам. Ничего застывшего, постоянная переменчивость образов.
Он всегда словно хотел идти быстрее, чем бежит время. Он вообще любил шутки про время: коллега по Корнелльскому университету вспоминал, что Набоков мог взглянуть на часы и сказать – у меня 8:15. А что у вас?
Отмотаем же часы на полтора десятилетия назад.
Хоронят Бориса Пастернака. Проходят мимо одной переделкинской дачи, в которой задернуты все шторы, выключен весь свет. Это дом Константина Федина. Потом он скажет, что болел, что не мог прийти – но все всё поймут.
Когда-то он был реэмигрантом. Весной 1914 года поехал учиться в Германию, да так там и застрял, оказался, по сути, на положении военнопленного – только свободы было чуть побольше. Играл в немецких театрах, завязывал дружеские и романтические отношения, знакомился с настоящими русскими военнопленными. При первой же возможности выбирает родину: в 1918 году несется в Советскую Россию. Едет не в родной Саратов, а в Москву, но постоянно тут будет жить только с конца 1930-х, а до того живет в основном в Ленинграде. Проходит всего несколько лет, как становится писателем, участником объединения Серапионовых братьев и автором романа «Города и годы».
Произведение ныне полузабытое, но напрасно: эпопея войны, эмиграции и гражданской войны им описана так, словно задает рамки всех других произведений того же типа. Главный герой, конечно, гибнет – в новом советском мире ему места нет, а судьба Юрия Живаго еще не была описана и предсказана.
Федин этим романом продлил себя в истории и сделал имя, но… Но в том-то и дело, что в похолодевшем мире 1930-х годов ему вскоре пришлось запахнуться в пальто. Впрочем, человек из СССР, он ездил в межвоенные Берлин и Швейцарию, то для лечения, то с государственными задачами – не набоковский эмигрант, а человек с положением. Крайне неустойчивым. В конце 1930-х к нему пришли – не по ошибке, а желая напугать, пригрозить, чтобы знал свое место. Он посмотрел в ордер, увидел, что тот выписан не на него, и обматерил приехавших: «Вы что, не знаете, кто где живет!»
Конечно же, они знали. Но тогда ушли.
Многие, кому удалось пережить 1930-е, запахнулись в пальто, спрятались в нем, в надежде так спастись. У некоторых получилось из него выползти в 1950-х. Но не у Федина. Он так и остался человеком в этом футляре, не позволив себе открыться. Стал литературным чиновником: и уже в этом качестве отвернулся от старого друга и соседа Пастернака, сыграв свою роль в запрете «Доктора Живаго». Позднее он же поспособствует невыходу «Ракового корпуса» Солженицына.
Но главное – литература. Тексты послевоенного Федина – почти сплошь мемуарные. Он смотрит в прошлое, мучает свой роман годами, но не выходит. Время ушло – и только старые друзья помнят, каким он был.
Набоков и Федин умерли с разницей в две недели, в июле 1977 года. Один так и остался в своем прошлом, другой и сегодня поет райской птицей.