Часы спрессовываются в дни и недели, те – в месяцы и годы, а дальше в десятилетия. Продукт этого процесса – опыт; у кого-то совместный, у кого-то совершенно раздельный.
Две женщины в московской квартире. Их разделяет возраст, но сближает опыт пережитого.
Ты вселенную держишь, как бусу,
Светлой волей Аллаха храним…
Так пришелся ль сынок мой по вкусу
И тебе, и деткам твоим?
Молчание.
– Ох, страшные, Анна Андреевна.
– Время было страшное, вот и стихи страшные, – отвечает.
Очень важно иметь опыт, который объединяет. Это сближает даже людей, которые различны по возрасту, мировоззрению, сексуальной ориентации и моральным ориентирам. Пережив вместе грозовые минуты, вы с любым таким же несчастливцем всегда сможете найти возможность навести мосты. Общие слова, речь, даже мимика. Тайный клуб свидетелей страшного – и на сердце у каждого отпечатано время, обстоятельства, факты. По ним вы друг друга и опознаете.
У Анны Ахматовой и Лидии Чуковской (а именно они – те две женщины в Москве в 1960 году) такой общий опыт проживания есть. И разговор идет на темы, понятные обеим, вопрос в оттенках: Ахматова, например, радуется, что Твардовский может в «Правде» критиковать сталинское время, пусть и размыто, а Чуковскую бесит и тошнит от того, что делается это не так, как стоило бы. Но это детали. Манера их постоянного разговора (как, по крайней мере, видится из записок Чуковской) такова, что они понимают друг друга с полуслова.
И опять по самому краю
Лунатически я ступаю.
За сотни километров от Ахматовой и Чуковской, в Мюнхене, живет поэт Дмитрий Кленовский. С Ахматовой они знакомы давно, еще с тех пор, когда Гумилев учил молодых поэтов. Кленовский – выпускник Царскосельской гимназии («последним царскосёлом» называла его Нина Берберова). Из страны после революции он не уехал и залег на дно в Харькове, где старался не отсвечивать своим акмеистским-журналистским прошлым и тихо работал переводчиком.
Но он ничего не забыл. В 1950-х, уже не в России, он пишет:
Когда я, мальчиком, с тобой дружил,
Прекрасный город одиноких статуй,
Густой сирени и пустых дворцов,
Тебя еще не посетили беды:
Твой Гумилев был юношей веселым,
Ахматова – влюбленной гимназисткой,
А Иннокентий Анненский еще
Не задохнулся на твоем вокзале.
Война. Харьков под немцами. Кленовский двигался по спецмаршруту – коллаборационистская газета «Голос Крыма», следом Австрия и Мюнхен. Оказавшись в эмиграции, переписывался с архиепископом Иоанном Шаховским; сам Кленовский в это время все больше погружался в мысли о православии и традиции. И в этой переписке видно, что, хоть и унесенный потоком времени в Мюнхен, он все равно следил за старой знакомой Ахматовой.
Ахматова проживала в Ленинграде первые недели и месяцы Блокады, сражалась за репрессированного сына, пережила запрет себя… Вроде бы на дворе уже глубокая Оттепель, реабилитация и Твардовский. А новую книгу все равно заворачивают. Вот Бродского сажают – и надо его пытаться спасти. Здесь новая статья Федина – и надо на нее отреагировать. А вот и конец Оттепели. И уже процесс Даниэля и Синявского. Жизнь идет в своем великолепии и мерзости, и надо каждый день преодолевать.
А Кленовский следит за этим из своего мюнхенского далёка и дает оценки. Он относится к ней с любовью и уважением, он негодует за то, что ее цензурируют в советской печати. Шлет ей поздравительную телеграмму на 75-летие (и знает, что она ее получила). Досадует, что во время войны она «славословила Сталина», хотя и понимает обстоятельства этого «славословия». И горько грустит в 1966 году, когда она умирает. Все это для него не стало пустым звуком – и какой бы поворот он ни выбрал, то, что прожито с кем-то, останется навсегда.
Связи не умирают, сколько границ не начерти – мостик уцелеет.
Хуже, если этого мостика в принципе нет: тогда разговор уже невозможен.