Заполненный зал в музее Маяковского. Майский вечер. Впервые после постановления Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград» (выпущенного в 1946 году) в Москве проходит литературный вечер Анны Ахматовой. На сцену выходит пожилая интеллигентная дикторша и представляет всех основных участвующих лиц – филолога Жирмунского, поэтов Тарковского, Корнилова, Озерова, и, конечно, саму Анну Андреевну.
Когда этот вечер еще только устраивали, организаторы спрашивали ее – кого бы ей хотелось видеть в роли ведущего, открывающего вечер: писателя и литературоведа Виктора Шкловского или концертирующего рассказчика о былом Ираклия Андронникова. Ахматова сказала: «Нет, ни того, ни другого я не хочу». «А кого же?». Та подумала и ответила: «Карандаша». Известного клоуна.
Виктор Шкловский – человек сложный. Такое отношение Ахматовой (она его, мягко говоря, недолюбливала) к нему достаточно типично для современников: студенты его вспоминают, как он мог посвятить вместо лекции время рассказу о том, как занимал деньги у Горького, а тот не давал. Артист Баталов, посетив дачу Шкловского, выдыхает «Ну и субъект!» Чуковский отмечает: уже в 1965 году Шкловский манкирует приглашением на вечер памяти Зощенко. Чуковский предполагает, что тот все еще стыдится, что в конце 1940-х примкнул к травле писателя.
Может быть, дело в том, что Шкловский вернулся в Россию из короткой берлинской релокации уже четыре десятилетия как, а все чувствует себя побежденным? Он же писал в «Zoo»:
Я поднимаю руку и сдаюсь. Впустите в Россию меня и весь мой нехитрый багаж.
В 1923 году Шкловский в Россию вернулся после недолгой эмиграции. А немногим ранее ее покинул – и навсегда – писатель Борис Зайцев. Имя он сделал еще в начале века; его вхождение в литературу поддержали Чехов, Короленко и Андреев. Уроженец Орловской губернии, он сам отмечал, как много важных литературных имен дали России Тула и Орел. Шел по следам великих.
А после отъезда он стал одним из знаковых имен среди писателей первой волны эмиграции; не патриарх, как Бунин, но точно одна из величин, с которой себя нужно соотносить каждому. Он создал множество коротких биографий своих современников и предшественников, стремясь ухватить и образ, и дух времени: от Василия Жуковского до Александра Блока, от Бунина до Белого. В 1965 году Зайцев выпускает мемуарный сборник «Далекое» – здесь он под одной обложкой собрал очерки и биографии разных лет, стремясь показать свою литературную карьеру. Открывается книга эссе о Блоке, которое называется «Побежденный».
Блок в рассказе Зайцева, написав революционную поэму «Двенадцать», потерял голос и жизненную силу, почувствовал себя раздавленным революцией и временем. На свой последний литературный вечер в Москве весной 1920 года он приехал усталым, постаревшим, больным; в первом отделении выступал Чуковский, затем он.
Лицо землистое, стеклянные глаза, резко очерченные скулы, острый нос, тяжелая походка и нескладная, угластая фигура. Он зашел в угол и, полузакрыв усталые глаза, начал читать.
Шкловский, почти в то же время, что и Зайцев, пишет в «Новом мире» о мемуарах советского литературоведа Корнелия Зелинского. Он их разносит, обращая внимание на фальшь и очевидные заимствования из другой литературы. Зелинский тоже упоминает о Блоке, дескать тот говорил ему о революции, написав «Двенадцать» – и Шкловский отзывается:
Это очень похоже на Блока, на минимальность его мимики, на напряженность голоса, но это, к сожалению, не Зелинский, это цитата из воспоминаний Федина.
Кто здесь побежден? Только память. И Зайцев, строящий свой образ Блока, и Шкловский, разносящий мнимые воспоминания о поэте, и сам Блок – умерший, но оставивший голос в вечности. Все они строили свои образы, играли ими – а потомкам уже не всегда и разобрать, кто там что сказал. Поросло быльем, затянулось туманами.