Скулы сводит от примитивной назидательности американской бытовой мудрости – «если жизнь дает лимоны, делай лимонад». Лимоны, апельсины, прочие цитрусы – понятно. А если жизнь то бьет пыльным мешком картошки по голове, то выливает ведро помоев и очисток или забрасывает луковой шелухой?
Самолет взлетает и становится все меньше и меньше, превращаясь сперва в маленькую точку на небосклоне. А затем и вовсе исчезает. В Москве – бодрящий мороз. В серебристом самолете в Париж летит Лев Любимов, человек, который во французской столице прожил почти всю взрослую жизнь.
А потом все перерешилось – и он вернулся в Россию. Но совсем не в ту, которую покидал.
В «Новом мире» за август 1960 года можно прочитать его эссе об этом возвращении в Париж через 12 лет после отъезда. Написано со вкусом – и хотя весь советский политес соблюден (формально тема статьи – загнивание Запада и обмельчание французского буржуа), внимательному читателю все понятно. То, с каким удовольствием Любимов описывает быт довоенной буржуазии и атмосферу парижского бонвиванства, говорит само за себя. У советского читателя могут полезть глаза на лоб, а Любимов лишь поддает жару:
На своей машине буржуа в три часа доедет до Довиля. Там, у морских волн, в отелях, собирается в августе «весь Париж», а в казино бросают целые состояния на карту первейшие денежные тузы Старого и Нового света. Порой богатый буржуа выезжает из Парижа на один вечер только для того, чтобы отведать в старинном Руане знаменитой руанской утки с апельсинами. Он знает все уголки Франции и разъезжает по ней, как по своей вотчине.
Снообразное путешествие Льва Любимова. Сын сенатора, изображенного на репинском «Заседании Госсовета», внук профессора – жизнь его как будто с рождения была определена. Все шло как надо: и Александровский лицей, и ценные связи, друзья, знакомство. Все пустое. Жизнь стала все больше подбрасывать подгнивших овощей вместо лимонов; а что с ними делать? И загрохотала эмигрантская повозка по Парижу.
«В качестве кого оставались в Киеве после прихода белых?» – спрашивал в свое время следователь Михаила Булгакова. «В качестве населения», – отвечал писатель. Эмигрантская судьба схожа с жизнью такого населения, выживающего в любых обстоятельствах; реальность рождает разные, подчас совершенно противные союзы. Про Любимова потом постоянно будут ходить разговоры – дескать, писал для Je suis partout, знаменитой парижской фашистской газеты. И для Милюкова писал. Играл в теннис, ездил по межвоенной Европе, вступал потом в Союз русских патриотов, вероятно работал на НКВД – все, наверное, и правда, и нет.
Время означает последовательность,
а Последовательность – переменность,
Поэтому безвременье не может не нарушить
Таблицы чувств.
Пока Любимов бродит по Парижу, общаясь со стариками, чьи дети уже растворились в жизни новой родины, Владимир Набоков заканчивает труд, над которым корпел целое десятилетие. Комментарий к «Евгению Онегину», который будет приветствовать советская пресса и из-за которого будут ломаться копья и в эмигрантских, и в англоязычных газетах. Вот другой пример вечного возвращения: человек, всю жизнь насмехавшийся над психоанализом, в каждой своей книге строил миры, возвращающие его в прошлое: то ли реальное, то ли фантазийное. «Онегин» же становится opus magnum в этом жанре – воссоздания мира, которого нет. Мостик от энциклопедии русской жизни к каталогу жизни загробной.
В 1963 году выходит книга Любимова «На чужбине» – путешествие автора по собственному прошлому. Она открывается трогательной сценой.
В Русском музее в 1949 году сидит Лев Любимов. Он смотрит на картину Репина «Торжественное заседание Государственного совета 7 мая 1901 года». Нет, он не плачет. Он слушает спор о ней двух советских офицеров, поворачивается к ним и говорит с достоинством:
– Голубая лента – это действительно андреевская. А синяя – Белый Орел.