1944

«Парижский мальчик», парижская девушка. Один в своих странствиях оказался на Поволжье, затем в Ташкенте, а потом на фронте. Другая во Франции боролась с реальностью, похожей на дурной сон, но оступилась и попала в тюрьму гестапо.

Короткое межвоенное лето отцвело. Миллионы людей вдруг узнали, что путешествие по извилистой дороге мирной жизни ведет их в холодный и мокрый окоп. Кто-то встретил эту новость с ужасом, кто-то – с безразличным отчаянием. Некоторые не успели опомниться, как окоп превратился в могилу. А были и те, кто решил, что удел человека – сражаться. И сиганули в неизвестность с разбега.

Мур – человек особый. Мур, он же Георгий Эфрон, сын Марины Цветаевой и Сергея Эфрона, белогвардейца-первопоходника, превратившегося в чекиста, оставил после себя небольшое, но очень богатое на мысли и наблюдения литературное наследие. Он вырос во Франции – и это сформировало его образ мысли, взгляд на жизнь и стиль письма. Его дневник (в значительной степени написанный по-французски) – это взгляд молодого и очень талантливого, умного русского парижанина на советскую жизнь. Многословный, глубокий, саркастический – и, несмотря на все тяготы (бедность, война, голод, арест отца и самоубийство матери), легкий.

В России он оказался против своей воли: за него решила мать, покончившая с эмиграцией летом 1939 года. Она ехала к мужу и дочери – оба они ступили на советскую землю двумя годами ранее; для них обоих это возвращение не сулило ничего хорошего. Ариадна Эфрон, дочь Цветаевой, строчила из СССР письма матери и подругам, то восхищаясь тем, как в Москве все хорошо, то живописуя подвиг стахановцев, то описывая первомайские парады. Отец же, возглавлявший в эмиграции «Союз возвращения на Родину», был завербован НКВД еще во Франции, и, видимо, надеялся, что его влияния хватит на то, чтобы собрать в СССР всю семью и защитить. Напрасно он так думал.

Дневники Георгия Эфрона читать и страшно, и интересно. Рок неуклонно вел его к гибели: из Парижа в Москву, из столицы – в Елабугу и Чистополь, затем в эвакуацию в Ташкенте, потом опять Москва… Затем – фронт.

С каждым шагом пространство будто сужалось: отец был арестован и расстрелян, сестра сослана в лагеря, мать покончила с собой. Вечер на болшевской даче НКВД в 1939 году, когда за одним столом собралась вся его семья, казался фантастической сказкой, оставшейся в далеком прошлом. И пространство, в котором Эфрон живет – такое же странное; между размышлениями о французской политике затесался сюжет из быта – повесился сосед по даче, милицейский начальник. Мать свою автор дневника, не без оснований на то, считал дурой. Несмотря на все беды, думал, что его ждет большое будущее и долгая жизнь.

Насмешил Бога, говоря о своих планах. Военкомат, учебка (где Георгий ошалел от того, что попал к уголовникам и садистам), фронт. В 19 лет его жизнь оборвалась войной. Планы, надежды, ирония – все это было соткано из тумана и паутины, из короткого лета между одной войной и другой.

Пока Эфрон умирал под обстрелом, в Берлине к последней остановке подошла жизнь другой русской парижанки – Веры Оболенской, урожденной Макаровой. Она была старше Эфрона на 14 лет, родилась в семье крупного чиновника, служившего в Баку, но с девяти лет жила в Париже. Там окончила школу, там начала работать.

Ее жизнь до Второй мировой войны может кому-то показаться картинкой с обложки: работа в русских модных дoмах в Париже манекенщицей, потом место у Жака Артюи, богатого промышленника, у которого она была не просто секретарем, а человеком, который знает, где лежит каждая бумажка.

В Париже она вышла замуж за князя Оболенского, сына бывшего петербургского губернатора. Редкая удача: ей не грозило сражение за каждый сантим. С мужем они жили богато, спокойно, даже роскошно.

Но у судьбы на нее были свои планы. В июне 1940 года в старом французском доме загулял немецкий ветер. По улицам Парижа шагали немецкие солдаты. Из Германии во Францию приехали чиновники и офицеры, нацисты и садисты, обычные солдаты и шпионы. Вера, оказавшись в под оккупацией, перестает говорить лишнее и начинает заниматься тайным делом: вступает в ряды французского Сопротивления.

«Organisation civile et militaire» (OCM) – название сухое, почти бюрократическое, словно речь идет не о подполье, а о чиновном ведомстве. И в этом была правда. В организации работали люди, привыкших к столам, папкам, графикам, планам. Бывшие офицеры, инженеры, промышленники, ученые… Вера оказалась в самом центре этой организации. Не командир, не символ, а узел, через который проходило все: донесения, встречи, слухи, списки, надежды.

«OCM» находила квартиры для секретных встреч, оперировала тайниками, придумывала тайные маршруты. Вроде бы не партизанщина, а тихая, малозаметная работа. Именно поэтому ее долго не замечали. Именно поэтому удар, когда он пришел, оказался смертельным. Вера держала на себе слишком многое, и когда треснула одна нить, за ней потянулись остальные.

Три года подпольной работы, отваги, ума, нервов закончились провалом. Оболенскую арестовали гестаповцы в квартире подруги и соратницы на улице Сен-Флорентен. Камеры сменяли друг друга, допросы повторялись, и все это время она оставалась почти неподвижной внутри, как будто знала: если вступить в разговор, то мучители почувствуют слабину. Следователи пытались говорить с ней о политике, о России, об “общем враге”, о выгоде, о разумном выборе. Она почти ничего не говорила, за что следователи дали ей прозвище «Княгиня “Ничего не знаю”».

Дураки, они так и не поняли, что она все прекрасно знала – и даже прямо говорила своим мучителям:

Цель, которую вы преследуете в России, – разрушение страны и уничтожение славянской расы. Я русская, но выросла во Франции и здесь провела всю свою жизнь. Я не предам ни своей родины, ни страны, меня приютившей.

Ничего не добившись, гестаповцы отправили Оболенскую в Берлин.

Где летом 1944 года ее казнили – гильотинировали в тюрьме Плётцензее.

Смерть не выбирают.