Локатор, наконец, затих, издав короткий, успокоительный писк. Марк остановился перед, казалось бы, глухой стеной коллектора, в месте, где в потолок врезалась огромная, ржавая канализационная заслонка, давно не менявшая положение. Он провёл пальцами по едва заметным зазубринам на её крае, нашёл паз, надавил. С тихим шипением пневматики секция стены рядом с заслонкой отъехала в сторону, открыв проход. На Марка обрушился свет, шум и волна спёртого воздуха.

Грум.

Это был не базар. Это была его гнилостная, многоязычная пародия, втиснутая в гигантскую вентшахту, чьи стены уходили в туманную высь, теряясь среди паутины труб и кабелей. Воздух здесь был не просто влажным - он был густым. Он вбирал в себя и неслышно выдыхал запахи десятков рас: едкую щелочную вонь хуарру, сладковатый, приторный мускус сул'морских торговцев, острый, как аммиак, пот ксин-таррских отщепенцев и вездесущее, зловонное дыхание самого подполья города-древа - машинное масло, озон и тлен.

Разнообразные ксеносы двигались в этом полумраке, как подводные тени. Балахоны, пончо, обмотки из брезента и биоплёнки. Маски - от примитивных тряпичных повязок до вычурных, пугающих личин, вырезанных из хитина или отлитых из дешёвого полимера. Здесь скрывали не только лица, но и виды. В проходах между самодельными ларьками из обломков и ржавых панелей толкались двуногие, четвероногие, те, кто передвигался на щупальцах или извивающихся хвостах. Гортанные выкрики на ломаном торговом диалекте, шипение, щёлканье, булькающие звуки - всё сливалось в непрерывный, низкочастотный гул, бивший по надорванным нервам.

Марк автоматически натянул капюшон и двинулся в толчею. Он был здесь своим, одним из многих призраков, выброшенных на это дно. Он ссутулился, сделал шаги короче, позволил толпе провести его мимо лотка, где тощий хуарру с горящими, как у хорька, глазёнками торговал «свежими» энергоячейками, снятыми, судя по тёмным подтёкам, с ещё тёплых тел.

Над всем этим царил свет, жёлтый, больной, мерцающий. Он лился из шаров-грибов, выращенных на специальных каркасах, и из кустарных плазменных горелок, от которых рябило в глазах. В этом свете всё казалось ещё более уродливым, контрастным, ненастоящим. Базар теней. Рынок отбросов. И единственное место на «Крепости-7», где такие, как он, могли найти пристанище, информацию, работу. Или быструю смерть в тёмном углу за пару пригоршней низкосортного концентрата.

Марк шёл, не задерживаясь, но его [Око Шефа III] фиксировало мимоходом, раскладывая по полочкам сознания:

> Ларёк с биодетекторами. Собраны из старых медицинских сканеров. Надёжность: 10%. Вероятность заражения пси-вирусом: высокая.

> Группа Ксин-тарров в потрёпанной, но единообразной броне (бывшие военные, отщепенцы). Ведут тихий, напряжённый спор. Язык телa: готовность к проблемам.

> Детёныш неопознанной расы, прикованный цепью к стойке. Товар. В глазах - не страх, а пустота и отчаяния.

Он стиснул зубы, глотая комок жгучего презрения. Не к ним. К себе. За то, что уже не содрогается. За то, что мозг уже не кричит «помоги», а холодно констатирует: «Низкая меновая стоимость. Нерентабельно».

Его путь лежал к дальней стене шаxты, где в тени массивной, облепленной биологической пленкой, трубы теплотрассы ютились не ларьки, а нечто вроде «землянок» прилепленные к металлу короба из гофрированного пластика и бронелистов. Здесь было тише, пахло нищетой, болезнями, отчаянием - но постоянным. Это был уже не базар, а трущобы внутри трущоб.

Марк остановился перед одним из таких коробов. Дверь - кусок бронепластины от какого-то старого шлюза, ничем не отличалась от других. Не было ни знака, ни сигнала. Только на уровне пола, едва заметная, сколотая треугольная заклёпка. Метка для своих.

Он постучал. Аккуратно, костяшками среднего и указательного пальцев, коротко, три раза, затем два раза с паузой. Ритм, который ему дал Шас’так.

Мгновение тишины. Потом в бронепластине, на уровне его груди, с лязгом отъехало маленькое, квадратное окошечко. Из темноты за ним на Марка уставился узкий, вертикальный зрачок в жёлтой склере. Глаз Ксин-таррца, но лишённый привычного пустого блеска «Исполнителя». В нём читалась усталая, обострённая настороженность.

Гортанный голос, говорящий на том самом ломаном диалекте, прозвучал как скрежет камня:

— Кто такой?

Марк сделал шаг назад, в полосу жёлтого света от соседнего гриба-фонаря, чтобы его было видно. Он медленно откинул капюшон, открывая бледное, истощённое человеческое лицо, не скрывая его.

— Немой, — произнёс он тем же, лишённым эмоций, грубым тоном, коверкая слова в непривычном рту. — Аптекарь. Пришёл.

Глаз в окошечке прищурился, изучающе пробежался по нему сверху вниз. Задвижка отъехала с тяжёлым металлическим скрежетом. Бронедверь на несколько сантиметров подалась внутрь.

— Входи. Быстро.

Марк проскользнул в щель. Дверь тут же захлопнулась за его спиной, погрузив его в царящую внутри густую, почти осязаемую тишину.

Тишина внутри была не просто отсутствием шума базара. Она была плотной, насыщенной, как бульон. В ней плавали тихие стоны, прерывистое дыхание, скрип коек и едва уловимый запах антисептика, боли и немытых тел.

Пространство за дверью оказалось обширным, словно бывший технический ангар, но сейчас оно было густо уставлено двухъярусными койками, сколоченными из обломков конструкций и жёстких полимерных плит. Их было несколько десяток, может быть, тридцать-сорок. И на большинстве из них лежали тела. Ксин-тарры.

Марк привык видеть их в броне, в строю, в действии - безликие, идеально синхронные винтики системы. Здесь же они были обнажены, уязвимы и… мучимы. Лежали на боку, скрючившись, сжимая чешуйчатые головы трёхпалыми ладонями. Некоторые просто смотрели в потолок, их глаза, обычно пустые щели, были широко раскрыты, полные непонимания и немого ужаса. От некоторых исходил тихий, непрерывный животный гул, из самой глотки. Это был звук «Тишины». Звук пустоты, которая оказалась оглушительной после вечного «Фонового Гула» Ментальной Сети. Сеть подавляла, стирала личность, но и давала опору, структуру, смысл каждому движению. Лишившись её, разум, никогда не знавший одиночества, оказывался в абсолютном вакууме. И сходил с ума.

«Пилюли Спокойствия» помогали, но они были костылём, а не лекарством. Они заглушали боль, но не заполняли пустоту. Марк, проходя меж рядов коек, чувствовал на себе их взгляды. В них не было ненависти к чужаку. Была жадная, отчаянная надежда. Он был для них не человеком, а спасителем, источником тишины иного рода - той, что несла не боль, а забвение.

В дальнем конце зала, на невысоком, сколоченном из ящиков помосте, сидел Шас’Так.

[Око Шефа III] сразу выдало сводку:

> «Шас’Так, предводитель Кин*, ур. 14»

> Кин – социальная прослойка общества Ксин-таррцев, придерживающаяся древних ритуалов и выступающих против использования системы в ментальной сети.

Он не просто сидел. Он восседал. Спина прямая, как древко знамени, трёхпалые руки лежали на коленях, длинные когти слегка впивались в материал пончо из грубой, тёмной ткани. Его броня, если это и была броня, напоминала скорее доспех древнего воина: тщательно подогнанные, отполированные до матового блеска пластины чёрного хитина, соединённые гибкой, похожей на сухожилия, тканью. Ни проводов, ни мигающих огоньков. Только у левого плеча - глубокая, грубо залатанная вмятина, оставшаяся, судя по форме, от энергетического удара.

Его лицо… Лицо Ксин-таррца, длинное, с выступающими скуловыми дугами и жёсткой чешуёй, похожей на кожу дракона. Но на нём не было ни тупой покорности «Исполнителя», ни высокомерной холодности «Проводника». Оно было подобно скале, изборождённой эрозией и временем. Глаза, узкие, с вертикальными зрачками, не мигая, смотрели на Марка. В них горел не свет, а тяжесть. Тяжесть ответственности, знаний и воли, которая должна была заменить целой палате больных их утраченную Сеть.

Атмосфера вокруг помоста была иной. Не статичной, а натянутой, как тетива. Несколько отщепенцев в более целой, чем у лежащих, экипировке стояли по стойке «смирно», их позы говорили не о военной муштре, а о глубокой, почти ритуальной дисциплине. Это было не подчинение приказу. Это была преданность. Иерархия. Клан.

Марк ощутил знакомое, острое, как осколок стекла, раздражение. Эта первобытная мишура, эти позы - в мире безупречных технологий и коллективного разума они казались дикарским фарсом. Он кулинар, человек из мира, где ценность определялась результатом, а не церемонией. Его нутро сжалось от желания бросить пилюли на пол и потребовать чёткого техзадания.

Он сделал шаг вперёд, к помосту. И остановился в трёх шагах, как его учили. Всё его тело на мгновение застыло в борьбе мотивов. Потом, с почти неощутимым внутренним вздохом, он согнул правое колено, опустив его на пыльный, холодный пол. Левую руку он сжал в кулак и упёр в пол, следом - правую. Голова склонилась, взгляд уткнулся в землю у ног Шас’Така. Поза воина, приносящего доклад. Или вассала, приносящего клятву.

В этот момент, из глубин памяти, куда он обычно не заглядывал, вырвался и ударил в виски флешбек.

Холод рифлёного металла под спиной. Лязг защёлок, сковывающих запястья, щиколотки, шею. Свет - ослепительно-белый, безжалостный, выжигающий тени. И голоса. Возникающие прямо в черепе, скользкие и неумолимые, как щупальца.

«Сопротивление нелогично. Открой контуры. Покажи архитектуру. Где ядро твоего эго?»

Он сжимал зубы до хруста, пытаясь отстроить в голове стену, любую стену - воспоминание о запахе свежего хлеба, о такте пульса Булки у ноги. Он пытался вспомнить Шефа Дмитрия, ощутить раздражение, злость, что угодоно... Но щупальца находили щели. Они не ломали - они давили. Тысячами невидимых игл, каждая из которых вонзалась в самое живое, в саму основу его самоосознания, пытаясь раскрошить её, размазать, подчинить единому, чужеродному ритму.

Боль была не физической, ментальные травмы были куда глубже…

Флешбек схлынул так же внезапно, как накатил. На губах Марка выступила солёная капля пота. Раздражение внутри погасло, смытое ледяной волной этого воспоминания. Он снова чувствовал на своей коже тот холод, слышал тот тихий, настойчивый гул в голове.

«Это первобытное преклонение, — пронеслось в его голове с кристальной, почти спокойной ясностью, — очень малая плата. За то, что эти руки вытащили меня из того кресла. За то, что этот взгляд видит не образец, а инструмент. За тишину, в которой я могу оставаться собой.»

Он оставался в поклоне, дыша ровно, ожидая.

Сверху раздался звук, негромкое поскрёбывание когтя по хитину. Разрешение.

Марк поднял голову и встал, движения плавные, без тени прежнего внутреннего протеста. Он вынул из-под пончо термостабилизированный мешочек и, сделав два шага вперёд, протянул его к помосту, держа на раскрытых ладонях - жест дарения, а не передачи.

— Двойная партия, — сказал он тихо, на языке, который Шас’Так понимал лучше. — Концентрация стабилизатора - на максимуме. Хватит на рывок.

Один из стоящих рядом отщепенцев, крупный Ксин-таррец с шрамом поперёк горловых щелей, молча принял мешочек и поставил его рядом с сидящим.

Шас’Так не взглянул на него. Его тяжёлый, неподвижный взгляд всё ещё был прикован к Марку. Он изучал его. Видел тени под глазами, мельчайшую дрожь в руках, слишком бледную кожу. Видел цену, которую заплатил «аптекарь» за эти пилюли и за дорогу сюда.

— Какие дальнейшие планы, — произнёс Марк, выдерживая этот взгляд. Его голос был ровным. — Что дальше? Когда «рывок»?

Шас’Так медленно, как будто с огромным весом, поднял одну руку. Не для ответа. Он сделал резкий жест двумя когтями - вниз, к земле, а затем к груди. Приказ, не терпящий обсуждения. Место. Сон. Сейчас.

Затем его губы, тонкие и жёсткие, едва дрогнули, формируя гортанное, но чёткое слово на том же языке:

— Искатель. Отдыхай. Твои глаза видят слишком много пустоты. Завтра они должны видеть путь.

Могло показаться, что это дружеский жест, забота. Вот только это был расчёт. Поломанный инструмент бесполезен. Марк кивнул, коротко, по-солдатски. Вопросов больше не было.

Один из младших отщепенцев жестом указал ему на свободную койку в углу, относительно удалённую от основных рядов. Марк направился туда, чувствуя, как свинцовая усталость, сдерживаемая адреналином и волей, начинает накрывать его с головой.

Койка скрипнула под его весом, пахнула пылью, старым антисептиком и чужим потом. Марк сбросил с себя потрёпанное пончо, оставив только лёгкую, пропитанную защитными составами нижнюю одежду. Он не раздевался. Просто скинул ботинки, поставив их аккуратно рядом, чтобы в темноте нащупать ногами.

Он лёг на спину, уставившись в потолок. Там, в тенях меж несущими балками, копошились какие-то мелкие биомеханизмы-симбионты городa-древа, их крошечные глазки отсвечивали зелёным. Гул базара снаружи не доносился сквозь толстые стены, и тишина бараков становилась почти звенящей. В ней отчётливо слышался каждый стон, каждый скрип пружин, каждый шорох. Но Марк не слышал их. Его сознание, отцепившись от реальности, уже выполняло единственный, самый важный ритуал.

Мысленный приказ. Интерфейс гильдии «Таверна "У Чифа"» всплыл перед внутренним взором, холодное сияние системных строк в кромешной тьме его закрытых век.

> МАСТЕР: Марк (Вне зоны действия). Ур. 9.

> УЧАСТНИКИ:

Светлана Слуцкая. Ур. 9. Статус: Активен. Здоровье: 93%...

Марк замер. Моргнул внутренним взглядом. Перечитал.

> 93%.

Он привык видеть цифру 94%. Она держалась стабильно неделями, становясь фоновым шумом, слабым, но постоянным сигналом: «жива, работает, держится». Теперь она упала. Всего на один процент. Ничтожная величина в системной механике. Царапина. Лёгкая простуда.

Но в его мире, мире, где не было случайностей, где каждый процент здоровья отслеживался как заряд в оружии, это было событием. Красной лампочкой. Сбоем в идеальной, выстраданной схеме выживания его людей.

Видимо, это болезнь...

Мысль пришла холодная, аналитическая, выдавленная из себя стараниями его воли. Логичное объяснение. На Земле осень. Или весна. Могли заразиться чем-то в какой-нибудь сырой аномалии. Костян, дурак, наверняка опять полез вперёд батьки в пекло, а Света его прикрывала, простудилась в болотах на Власихинской... Он видел это, как наяву: её бледное, упрямое лицо, сжатые губы, пока она отстреливается, а рыжий кретин с дымящейся перчаткой пытается отбиться от тварей.

А я тут. И ничем не могу помочь.

Беспомощность. Абсолютная, всепоглощающая. Он мог превратить труп врага в оружие, способное потрясти основы техномагической империи. Мог облегчить агонию десятков сломленных разумов. Но он не мог передать через бездну реальностей простой пакетик тёплого чая или баночку мёда. Не мог пощупать лоб, не мог порычать на Костю, чтобы тот берег сестру. Не мог просто быть там.

Его рука сжалась в кулак, ногти впились в ладонь. Боль была приятно конкретной, привязывающей к телу, к этой койке, к этому проклятому месту. Он сосредоточился на ней, вытесняя накатывающую волну тоски, которая грозила превратиться в нечто большее. Панику, ярость, отчаяние.

Он заставил себя сделать медленный, глубокий вдох. Потом выдох. Ещё раз. Сознание, измотанное переходами, боем, готовкой и этим внезапным открытием, начало сползать в тёмную, вязкую муть. Силы, державшие его на плаву, иссякли. Веки стали свинцовыми.

Тишина бараков растворилась. Её сменил хаос.

***

Сон был не сном, а памятью, вывернутой наизнанку. Он не видел картинок - он ощущал их кожей, лёгкими, инстинктами.

Глухой, сдавленные бумфвзрыва, от которого дрожала сталь под ногами и сыпалась с потолка органо-керамическая крошка. Оглушительная сирена тревоги, режущая даже через звон в ушах. Крики. Голоса ужаса, боли, ярости, сливающиеся в один жуткий хор. И он сам, дезориентированный, в тонкой тюремной робе, босыми ногами на ледяном полу, в облаках едкого дыма. Он не понимал, что происходит. Атака на тюрьму? Пожар? Бунт? Его инстинкт кричал:спрячься, но некуда было деться от грохота и этой всепроникающей паники.

И тут - сильные руки. Не человеческие - трёхпалые, с шершавой, как наждак, кожей. Они схватили его за плечи сзади, не церемонясь, и потащили, почти поволокли по коридору. Он попытался вырваться, но тщетно. Хватка была железной. Сквозь пелену дыма он увидел его.*

Шас’Так. Словно воин, вышедший из древней легенды. Его броня была исчерчена свежими сколами и подтёками чужой, флуоресцирующей крови. В руках он держал Длинный одноручный клинок из тёмного, почти чёрного металла, край которого светился тусклым, опасным голубоватым заревом. «Клинок Разрубателя Связи», как позже узнал Марк. Оружие, способное резать не только плоть, но и ментальные нити.

И он рубил. Трое воинов Империи, в сияющей стандартной броне, с гудящими энергобулавами, преградили путь в арочном проёме. Их движения были отточенными, синхронными, смертоносными. На одного Шас’Так взглянул. Всего на миг. Приказ, идущий в обход Сети, ударом чистой, неконтролируемой воли. Воин замешкался на долю секунды, его булава дрогнула.

Этого хватило. Клинок Шас’Така описал в воздухе не дугу, а три коротких, молниеносных вспышки. С сухим, чётким шипением. Первый удар - в соединение брони на шее. Второй - в сгиб локтя, под пластину. Третий - в щель в шлеме. Ни одного лишнего движения. Ни капли энергии потраченной в пустую. Только смертоносная, безупречная эффективность. Три тела рухнули почти одновременно, а энерго-лезвие уже было направлено дальше, в дым, увлекая за собой того, кто держал Марка, и самого Марка - в хаос, в неизвестность, в эту новую, чудовищную жизнь.

***

Марк вздрогнул и открыл глаза.

Тишина. Тот же потолок с зелёными глазками-отсветами. Но что-то изменилось. Воздух стал... пустым.

Он резко приподнялся на локте, оглядевшись. Бараки, освещённые теперь только тусклым аварийным светом где-то у потолка, опустели. Койки, на которых ещё несколько часов назад метались и стонали десятки Ксин-тарров, были пусты. Одеяла скомканы. Никого.

Только в дальнем углу, у груды пустых ящиков из-под пайков, копошились двое хуарру. Мелкие, сутулые, покрытые серой, короткой шерсткой гуманоиды с длинными, цепкими пальцами. Раса обслуживающего персонала, дренажные твари имперского механизма. Они что-то перебирали, перешёптывались на своём писклявом языке, бросая на Марка быстрые, испуганные взгляды. Прислуга. Уборщики. Те, кого не берут даже в самое отчаянное дело.

Шас’Така и его отряда не было.

Марк остался один.

Он медленно лег обратно, уставившись в темноту. Ожидание, всегда было хуже боя. Особенно когда ждать приходилось в одиночестве, не зная, загорится ли зелёный индикатор в чате завтра - или навсегда потухнет.