За первое послевоенное лето много в поселке произошло изменений. Вернулся кое-кто из кадровых промысловиков.

Ерохин передал карьер новому бригадиру — половина забот с плеч. Время появилось свободное, можно и книжку почитать, и с мальцами бондыревскими на рыбалку сходить на утренней зорьке.

Директора прииска Ивана Венедиктовича Малышева торжественно и почетно на пенсию проводили. На его место прислали нездешнего, совсем даже из другой какой-то отрасли инженера. Малышев, тот был свой, уважаемый, в суровые годы прииск умело вел, людей понимал. Можно сказать, фронтовой был директор Малышев. Потому нового, пришлого, встретили настороженно. Тем более что в платиновом производстве разбирался он пока не очень.

Сергей Николаевич и с новым директором ладил. Электроцех работал четко, моторы в порядке, аварии ликвидируются быстро — с директором конфликтов не возникало.

Произошло и еще одно событие… Не вдруг оно придумалось, не сразу на него осмелился. А осмелившись, субботним вечером однажды надел Сергей довоенный, почти новый костюм, отыскал в ящике комода галстук, приладил на белую рубашку. Вышел на крыльцо, постоял задумчиво. И пошел к бондыревской избе.

Ребята, Рудик и Витя, во дворе играли в войну, побеждали вицами крапиву. Он постоял на дворе, досмотрел лихую атаку, вздохнул и поднялся по скрипучим ступенькам — как-нибудь ступеньки надо подладить будет, шибко музыкальные.

Августа гладила белье, на стуле лежали стопкой чистые ребячьи рубашки. Оглянулась на стук дверной, улыбнулась:

— Чего это нарядный такой? В гости, что ли, наладился?

— К тебе по делу.

— Ко мне?

Поставила утюг на плиту, села. Какой-то непривычный он сегодня, и голос как не его.

— Сережа, случилось что?

— Да как тебе сказать… Тут такое дело, Ава… Саша наказывал мне, как уходил, чтобы тебя и сыновей… Ну, чтобы в трудное время поддержать вас…

— Сереженька, да разве ж ты мне…

— Подожди, Ава. Ты выслушай. Сашу, не вернуть его… Эх, не то я говорю! Скажи, Ава, можешь ты быть моей женой?

— Что? Господи!..

Побледнела, замерла, прижав руки к груди. Будто сказали ей что-то совсем непонятное, несуразное. Сергей шагнул, присел на свободный стул, отвернулся. Ждал.

— Сережа… не знаю я…

— Что ж, или совсем я тебе… чужой?

Ничего не ответила.

— Ава, привык я к тебе, к ребятам. Поначалу только уважал тебя за… ну что ты такая… стойкая. Уважал, а потом вот и… Ну так как же, Ава?

— Сереженька, голубчик, не ожидала я… Всегда ты мне как родной, как брат… А про то, чтобы… не думала, не ожидала…

— Ладно, — он встал.

— Сережа, подожди!..

— Ты подумай, Ава. Я завтра приду, скажешь.

…Назавтра, в воскресное раннее солнечное утро, пришел Сергей. Остановился у порога. Ребятишки спали еще. Ава стояла у окна в лучшем своем платье из голубого ситчика, с пояском белым. Ничего друг другу не сказали. Она подошла, склонила аккуратно причесанную голову и тихонько прислонилась щекой к его плечу…

В поселке не удивились этой новой семье. Разве что иные девчата вздыхали разочарованно, когда молодые Ерохины проходили улицей. Матрена Евстифеевна украдкой крестилась благодарно перед фамильной иконой пресвятой богородицы. «Матушка-заступница, пошли им счастья, деткам их благополучия! Прости им, милосердная мати, что неверующие они, в церкве венчаться не хочут…»