От забот, цеховых и артельских, от постоянного недосыпания Сергей похудел и осунулся, почернел от загара на карьерных работах. Выходные дни и праздники на военное время отменены, об отдыхе и думать некогда. Не каждую неделю удавалось выспаться как следует.
И все же выкраивал время забежать к Бондыревым, справить там в хозяйстве мужицкие работы — дров подвезти да наколоть, сарай горбылем подлатать, сколотить загон поросенку. Дивился, как домовито справлялась с хозяйством Августа, неустанная солдатка. Уходя на фронт, оставил Бондырев жену беременной, и уж без него родился второй сын. Тогда зачастила к Августе и Матрена Евстифеевна Ерохина, с маленьким Витькой водилась, пока мать на работе.
Александр Бондырев воевал бог знает где — полевая почта хранит военные тайны. Приехавший на побывку после ранения земляк-висимец сказывал, что довелось ему однажды повстречать на прифронтовом перепутье Сашу Бондырева. Будто служит Саша в десантниках, ходит у фрицев по тылам. Награжден медалями. И из себя ничего, здоровый, веселый, только по жене да сыновьям шибко соскучился.
Сам Александр писал немногословно: «Жив-здоров, того и вам желаю. Лупим фрица в хвост и в гриву…» Раненый тот висимец-побывщик, в боевых и стратегических вопросах опытный, растолковал Сергею по секрету: «Бьет фрица в гриву — это когда Сашка по нашу сторону фронта, а когда в хвост — стало быть, с десантниками по ихним фрицевским тылам шурует. Когда по тылам, оно, пожалуй, хуже — от своих далековато. Но опять же, где ни воюй, все одно смерть рядом ходит. Везучего же солдата хошь в самый Берлин забрось, и ни черта ему не сделается, везучему-то. А Сашке Бондыреву везет, ни разу и не ранен».
Осенью сорок третьего получил Сергей от друга обычное веселое письмо: «Жив-здоров и так далее. Земной тебе поклон солдатский, что семье помогаешь. Как вернусь, постараюсь и тебе добром отплатить. Похоже, недолго уже с фашистами канителиться, бьем их, гадов». Еще писал Саша, что пребывает он в настоящее время на отдыхе, почти что курорт, никаких обстрелов и бомбежек нету. Пускай, мол, Ава не беспокоится, живы будем — не помрем. Веселое письмо. И уж в самом конце черкнул Саша, что в скором времени собираются они в гости прогуляться, кое-кому по задней части как следует вложить, чтоб долго чесалось. Но чтоб Сергей про это Аве не сказывал — не женское дело знать, когда муж в гости ходит.
Из письма Сергей понял, что скоро пойдет друг в десант. Августе про свою догадку не сказал, да и письмо до конца ей не дочитал. А письмо-то было последним. Не приносила больше почтальонка фронтовых треугольников ни Сергею, ни Августе. Сергей утешал ее и себя: такое ведь и прежде бывало, у полевой почты не скатертью дороги лежат, и письмо не из Тагила, а за тыщи верст. Застряли где-то Сашины послания, зато придут потом дюжиной. Он и сам забегал на почту: нет ли нам треугольничка? Нет.
Письмо пришло зимой, в январе. Но не треугольником свернутый листочек, а настоящий конверт серого цвета. Адрес не Сашиным почерком написан. В сером конверте — черное горе.