От Дели до Бхилаи ехали поездом. Вагоны здешние делятся на четыре класса. Третий класс, самый дешевый, — совсем как наш трамвай. Второй класс смахивает, пожалуй, на русский пригородный. Первоклассные вагоны разгорожены на купе, и в каждое свой вход с перрона. Есть и еще высший класс, «международный». В таком двенадцать мест: одно купе четырехместное и четыре двухместных. В каждом купе свой туалет, в каждом вагоне — кухня и при ней два повара, так как питание входит в стоимость билета. А стоимость солидная. Например, от Бхилаи до Бомбея расстояние, как от Тагила до Горького, и цена билету 128 рупий. Зато уж купил билет — все купе твое, и в него имеешь право насажать сколько тебе угодно пассажиров — ты хозяин.

На Бхилайском вокзале приезжих встретили представители советской и индийской администрации, усадили в автобусы и доставили на будущее место жительства — в новые домики призаводских поселков, предоставленные для специалистов. Показали и завод — будущее рабочее место. Оформили документы. И дали три дня на «акклиматизацию».

И вот первый вечер на новом месте. Все чувствуют себя несколько оглушенными лавиной свежих и ярких впечатлений. От перелетов, переездов, сюрпризов чужого быта.

Зашли «на огонек», расспросить о Родине, два приехавших ранее инженера, рассказывают о строящемся заводе, о правилах и обычаях.

Есть у русского человека одна особенность. Завези его хоть в Сахару, хоть на Марс — везде он освоится, быстро и с юморком.

Начались рабочие будни на заводе. Собственно, завода еще не было, одни стены пока. В будущем электроремонтном цехе Мелехин — единственный специалист. Товарищей распределили по другим объектам. Под его руководством ставилось, монтировалось оборудование, подбирались и обучались кадры.

Вспомнились годы ранней юности, когда должен был вот так же на ходу изучать тогда еще чужой русский язык, чтобы постигнуть мудрость электротехники. Теперь предстояло обратное — передать накопленные за годы трудов и учебы знания индийским рабочим, не понимая их языка. В Индии несколько языков, наречий, диалектов. Хинди, бенгали и так далее. Государственным же языком со времен британского владычества остался английский.

Словесный запас у Володи более чем скуден: «Хау-ду-ю-ду» и «Гуд бай». С таким лексиконом не объяснишь рабочему принцип вращения электромотора или схему обмотки. Пришлось изучать английский: слово за словом, фраза за фразой. Как всегда в трудные моменты, пришла на помощь цепкая память. Помогла делу природная добросовестность. Не мог он ограничиться лишь исполнением прямых обязанностей специалиста, или, как здесь называют, эксперта. Да, приехал руководить установкой оборудования. Но это — по должности. А по братскому долгу — надо же научить ладить с электротехникой этих приветливых, обаятельных индийских парней. Трудно же им, все для них впервые, как было когда-то и мальчишке-коми из села Вадер. Разве виноваты индийцы, что британские властители, «великодушно подарив» колонии язык «инглиш», не расщедрились, не пожелали поделиться с «подопечными» хотя бы крупицей европейских технических навыков. В первое время русский эксперт и бхилайские рабочие объяснялись жестами и рисунками. Потом в беседы стали все чаще вплетаться слова, все прочнее цементируя взаимное понимание и дружбу.

Еще в первые дни знакомства индийцы, присматриваясь к новому эксперту, постарались при помощи жестов выяснить его имя. Мелехин представился — большим пальцем себе в грудь:

— Володя я. Поняли? Во-ло-дя.

Поняли. Заулыбались, закивали. И с тех пор называли почтительно: мистер Володя. Но привычное в обращении к иностранцу «мистер» звучало совсем не так, как при общении с туристами. «Мистер Володя» — уважительно и простодушно. Ведь советский эксперт вовсе не походил на сэров, герров и прочих «саибов». Мистер Володя способен просто так, бесплатно, начертить и отдать электрику сложную схему. Да что схема! — Едва освоив язык, он организовал — бесплатно! — восьмимесячные курсы для рабочих, читал им лекции по электротехнике, объяснял устройство оборудования.

Мелехину хотелось оставить на бхилайском заводе настоящих обмотчиков. Как они смогут определить даже простую неисправность в моторе, не зная теории? Нет, курсы, курсы им нужны. И после смены индийцы сходились слушать лекции. И надо было успеть закончить занятия к отходу автобуса, увозившего экспертов домой, в поселок, что в десяти километрах от завода. Если опоздал на автобус, приходилось потом шагать по несусветной жаре или добираться в кузове попутной машины.

Индийцев удивляли поступки мистера Володи. Но и Мелехин никак не мог взять в толк местных обычаев. Чем дольше жил он здесь, тем очевиднее становилось, каких трудов стоит развитие этой страны, ее движение вперед, к новой жизни — к лучшей жизни. Страна древней культуры, всего несколько лет родившаяся заново, медленно, с великим трудом одолевала столетние колониальные привычки, освобождалась от религиозного тумана, средневековой тьмы, которую так долго старались сохранить британские захватчики в драгоценной колонии. Экспертов возили на работу в комфортабельном автобусе. Но для рабочих никакого транспорта не было: получил работу — будь доволен и молись за свою удачу. А дойдешь ли ты до завода пешком, или доедешь на осле, или на попутной машине — администрации какое дело? Отсюда, издалека, Мелехину казался чудом благоустройства тагильский трамвай, постоянно ругаемый, бывало, за нечеткость движения… Хоть то хорошо, что каждый индийский шофер обязательно остановится и посадит в кузов попутчика-пешехода.

Дорога от поселка до завода новая, прекрасный асфальт. И однажды на этом новом, современном асфальте произошла авария… К заводу мчался большой английский грузовик. В обширном его кузове стояло с полсотни заводских рабочих, торопившихся к началу смены: здесь не принято опаздывать, ссылаясь на заминку в транспорте. Да и шофер спешил. Уже недалеко до места, последний километр. И тут из-за кустов неторопливо вышла на дорогу корова. Обыкновенная бродячая корова. Вышла и встала, лениво жуя, не обращая внимания на бешено летящую к ней машину. Корова в Индии — священное животное. Помертвевший от суеверного страха шофер нажал на тормоза и клаксон. Животное забеспокоилось, затопталось на асфальте. Не сдержали тормоза, слишком велика была скорость… В каких-нибудь пяти-восьми метрах от глупой буренки шофер бросил машину в придорожный кювет, предпочитая лучше погибнуть, чем задеть священное животное. В живых осталось всего несколько изувеченных рабочих. Только после этой трагедии на завод стали регулярно курсировать перед началом смены грузовики для перевозки людей.

Капиталистический дух, непонятный до дикости, держался в сознании рабочих. Как-то Мелехин, просидев дома целый вечер над листом ватмана, вычертил схему и наутро отдал обмотчику, подробно объяснив что к чему. Индиец обрадовался, благодарил, унес ватман, бережно, как реликвию, держа перед собой. Дня два спустя подошел другой рабочий, которому довелось ремонтировать подобный мотор.

— Мистер Володя, как соединить секции?

Занятый установкой трансформатора, Мелехин сказал:

— Пойди к Мангату, у него есть схема, он поможет разобраться.

Но через полчаса заметил, что рабочий нерешительно переминается рядом, то с одной стороны зайдет, то с другой.

— Ты чего? Я говорю, у Мангата схема.

Но оказалось, что Мангат не склонен делиться с кем-то обретенным сокровищем — схемой. Она — его «монополия», частная собственность, которой у других нет, и сам Мангат с нею стал ценней для завода, и будущее его стало чуточку надежнее. Ведь если придут несчастливые времена спада производства и станут увольнять обмотчиков, то администрация конечно же оставит в цехе человека, у которого есть схема мотора.

И опять вспомнилась Родина. Как охотно делились с Володей опытные мастера, старшие товарищи, бригадир электриков домны Кулаков, начальник цеха Треско. Как ввел за рукав в класс, техникума добрейший преподаватель математики Изакиль Наумович… Эх, мало здешним парням теории электротехники! Им бы политзанятия, газеты наши. Им бы традиции наши, советские. А так трудно им.

При перевозке от порта до завода был поврежден мощный электромотор харьковского производства. Приводить его в порядок прилетели из Харькова электрики, Ребята молодые, нехозяйственные. Пожили неделю в отведенном для них доме и пришли к выводу: надо бы найти уборщицу. Чтобы самим после смены полы не драить, с обильной пылью не воевать. А где взять ее, «техничку»? В Индии женщины-уборщицы не увидишь, мужикам-то работы не хватает. В гостиницах полы моют мужчины, в ресторанах посуду тоже, и улицы метут, и в прачечных белье стирают. А для русских мужчина-уборщица опять же непривычен как-то. Не мужское это вроде бы занятие.

Однако делать нечего, нашли безработного, худющего парня, который с превеликой охотой и рвением принялся наводить в доме чистоту, даже не спросив о зарплате. Трудился парень прилежно, справлялся не хуже иной женщины. Поговаривали даже, что надо бы благодарность вынести за честное отношение к обязанностям. Да только не член он профсоюза и трудовой книжки не имеет.

Где он жил и как, никто не знал. Побеседовать по душам не получалось — уборщик не понимал по-английски, да и приезжие украинцы тоже не очень. И прошел месяц, и задумались харьковчане, сколько же уборщику платить?

— Надо чтоб не обидеть трудящегося человека. Одежонка вон хоть и чистая, а шибко латанная, и сам тощий, словно язва желудка у него. А работяга, видать. Не волынит. Сразу видно — рабочая закваска. В общем, давайте, хлопцы, по десятке с носа…

Собрали по десятке с носа, получилось 160 рупий. Вечером уборщик, поклонившись, хотел уже уйти и раствориться в ночи. Его удержали и вручили «зарплату». Увидя такую сумму, парень вытаращил глаза. Наверное, подумал, что русские ошиблись.

— Бери, друг, все правильно, — толковали ему украинцы, довольные, что сделали человеку приятное. Поняв, он благодарил так же усердно, как и работал. Сложив руки ладонь к ладони, кланялся, сиял карими красивыми глазами, сверкал белоснежной улыбкой.

А наутро не пришел. Вместо него появился другой уборщик, годами постарше и еще худощавее. После обычного приветствия нашел веник, тряпку, ведро и начал работу.

— Куда делся тот? Загулял, что ли, с получки?

— Ну, у них такого не бывает. Просто хорошо подработал и уступил место товарищу.

— Классовая солидарность! — умилились эксперты.

Второй уборщик старался не хуже первого. И опять прошел незаметно месяц, и опять собрали уборщику «зарплату» — 160 рупий. И у этого глаза на лоб от приятной такой суммы. Возражает что-то, а что — непонятно.

— Вот чудак, от денег отказывается! Ты что, миллионер-любитель? Полы мыть — это твое хобби? Знаешь русскую пословицу: дают — бери… Не понимаешь? Ну все равно бери. Хлопцы, да он чокнутый какой-то!

Рупии засунули уборщику в карман латаной куртки. Он тоже благодарил, но как-то напуганно. Ушел, виновато оглядываясь. А утром явился уборщик-первый.

— Ага, поистратился, — догадались эксперты. — Тогда принимайся за дело.

Но тот не схватился, как бывало, за веник, а скромно, выжидающе стоял в коридоре. О нем забыли: подошел автобус, хлопцы собирались на работу. Тогда индиец принялся что-то втолковывать, жестикулировать, чем дальше, тем оживленнее и выразительнее.

— Чего он? Вроде как деньги какие-то требует?

Помог шофер автобуса, знавший английский. Он кое-как объяснил непонятливым экспертам вполне нормальную и правильную, на его взгляд, ситуацию. Оказалось, что уборщик-первый, отхватив несусветный по местным понятиям заработок в 160 рупий, нанял уборщика-второго за 40 рупий, чтобы тот работал, а этот только получал.

— Вот тебе и рабочая закваска! — изумились парни. — А на вид трудяга! Слушай, друг шофер, скажи ему, что у нас эксплуататоров в уборщицы не берут.

Шофер пожал плечами и неуверенно перевел. Обоим индийцам непонятно было, чем, собственно, недовольны русские.

Кто-то припомнил, что уборщика-первого видели на базаре: получив «оборотный капитал», он подался в «бизнесмены» — торговал в розницу сигаретами, конфетками и прочей мурой.