Заместитель начальника цеха Пудинов — тоже Владимир и тоже Александрович — вызвал Мелехина к себе в кабинет.

— Ты знаешь такое государство — Индия?

Мелехин пожал плечами:

— Знаю, конечно.

— А ты туда хочешь?

— С какой стати? Время-то у меня где?! Вот правила технической эксплуатации сдавать надо…

— Нет, я серьезно, Индия — это интересно. И у тебя все возможности туда поехать. Ах черт, завидую я тебе! У них там завод строится под городом… — он заглянул в записную книжку, — под городом Бхилаи. Государственный металлургический завод. Строят они с помощью специалистов из Советского Союза. И считает наша администрация, что ты туда в самый раз подходишь, вводить электрооборудование. А? Как тебе это нравится?

Вот уж не ждал, не гадал!

— Слушай, а это не розыгрыш?

— Какой розыгрыш! Тебя выбрали, факт! Я лично считаю, что кандидатура подходящая. Подумай, с женой потолкуй. Семью можно с собой. На целый год ведь едешь.

Вышел от Пудинова ошеломленный. Мысли, как горох по полу, во все стороны скачут. И радостно, и не верится. Индия! Слоны, раджи… «Не счесть алмазов в каменных пещерах…» Индийский чай… Что там еще? Полезли в голову полузабытые детские мечты о дальних странах, о тропиках, о приключениях, о… А жена? А обмоточный участок? А правила технической эксплуатации? Впрочем, что жена? Семью можно с собой. А участок? На участке Молчанов останется. Ух ты, хоть бы поехать!

Рабочие отметили, что сегодня у мастера взгляд какой-то мечтательный. Или премию пообещали участку? До вечера в мыслях у мастера толпились тигры, кобры, пальмы… А вечером дома жена восприняла известие без всякого энтузиазма, подозрительно даже.

— Еще чего! Здесь тебе не живется? Да чтоб я с ребятами поехала? Нет уж! А одного не пущу тем более.

— Ладно, ладно. Может, не возьмут еще, передумают.

Ох, хоть бы не передумали!

Через два дня пригласили в отдел кадров и уже официально предложили поехать на работу в Индию. Как, дает ли согласие? Ответил скромно, но с достоинством:

— Если считаете нужным направить, не отказываюсь. — И поспешил добавить: — Я согласен.

Вечером дома опять внушал жене, как необходимо помогать развивающимся странам. А она слушала невнимательно и даже всплакнула:

— Далеко ведь, Володя. Заграница ведь. Как мы с ребятишками?

— Ну что ты, ей-богу! Сначала поеду я, осмотрюсь, все там разузнаю, и вы прилетите. Самолетом долго ли. Чего бояться, не Антарктида же.

В мае вызвали в Свердловск, в отдел кадров совнархоза. Дал согласие и там. Вернувшись домой, на участок, стал больше вникать в работу обмотчиков машин переменного тока. Ему казалось, что недостаточно знает это практически. Брал в библиотеке книги про Индию, чтобы хоть представление иметь, что там делается. Жену окончательно сагитировал, уж стала интересоваться индийскими модами.

Но проходили недели, месяцы, кончилось лето, заморосила осень, а никто никуда больше не приглашал. Наступившие морозы и совсем охладили мечту. Должно быть, направили кого другого, потолковее.

Вдруг — бах! — телеграмма из Москвы. Чтоб 5 декабря явился в столицу, в Комитет по техноэкспорту при Совете Министров. На сборы в дальнюю дорогу был отпущен короткий срок, и вот — трое тагильчан выехали в Москву. Спутники до Бхилаи — начальник смены из цеха водоснабжения Юлиан Распономарев и специалист по химической водоочистке Александр Антохин.

В первый раз Мелехин в столице. И для начала потерялся в ней самым элементарным образом. С железнодорожного вокзала опустились тагильчане в метро, и когда садились в вагон, перед зазевавшимся Мелехиным закрылись двери.

— Эй, эй! — закричал он. Но вагон тронулся. Там, за окном, неслышно кричали и жестикулировали Распономарев и Антохин. Поезд умчался, оставив Володю с чемоданом в руке и с огорчением в душе. Из троих только Антохин бывал в Москве и имел представление о столичном быте. Но Антохина умыкнул поезд. Что теперь делать? Володя дождался следующего поезда и поехал догонять товарищей. На очередной станции хотел сойти, но опять же, пока раздумывал, автоматические двери мягко, словно с насмешкой, закрылись перед самым носом. Все получилось наоборот: Мелехин стоял в вагоне, а земляки жестикулировали на платформе. Потом он окончательно запутался в переходах метро. Долго колесил под столицей, расспрашивал, пока не добрался до гостиницы «Золотой колос», где ему сказали, что мест нет. Посоветовали поехать в «Алтай». И в «Алтае» он обрел наконец отдохновение от московских неудач.

Утром расспросил, где находится Техноэкспорт. И там у подъезда встретил злющих своих земляков.

— Мы тебя всю ночь искали! Почему не приехал в «Золотой колос»? Был? Мест нет? Так объяснил бы, что для нас забронировано. Не догадался? Ну и шляпа! Как такого пустить за границу, если дома, в родной столице, заблудился!

Они сердились, а Володя смотрел на них радостно — нашел ведь в таком огромном городе!

Оформление документов и инструктажи заняли два дня. Наконец в отделе кадров Техноэкспорта вручили заграничные паспорта, внушительные, одна страница с русским текстом, другая с английским. Подпись индийского посла и странная с непривычки гербовая печать со львом. От этого солидного документа Володя проникся к себе таким уважением, что чуть снова не потерялся в коридорах Техноэкопорта.

От столицы до столицы, от Москвы до Дели, летели самолетом «касталейшн», сделанным в Англии, но принадлежавшим индийской авиакомпании «Айр Индиа». Потом, три года спустя, когда Володя возвращался из Индии на Ту-104, он сравнивал эти два перелета — туда и обратно. «Касталейшн» пролетает путь за шестнадцать часов, с посадкой в Ташкенте. У него «потолок» четыре километра, не перелететь ему через Гималайский хребет, приходится делать круг. У нашего «Ту» «потолок» одиннадцать километров, идет он напрямик через Гималаи без посадки всего шесть часов.

Но в общем английский самолет довольно комфортабельный. Летать можно. Если не попал на Ту-104. Советских специалистов летело 28 человек, техники и инженеры с различных предприятий страны. В Индии никто не бывал, на иностранных лайнерах не путешествовал, и все им было в диковинку. Кто-то спохватился:

— Товарищи, побриться надо бы. А то подумают, что все русские бородатые.

В Москве, забегавшись, побриться не успели, и сейчас в зеркалах салона отражались не то бродяжьи, не то пижоньи взволнованные физиономии. У одного механика, мужика запасливого, нашлась безопасная бритва с единственным лезвием. Владелец бритвы первым удалился в самолетный туалет, долго там возился и вернулся выбритым, но недовольным.

— Там у них какие-то тюбики лежат, много их. А что в тех тюбиках, черт знает. Хорошо, что сохранился у меня обмылок «Земляничного». А горячей воды тут нету, братцы, холодная только. Кто следующий?

Отправился следующий. И так все поочередно заходили в туалет, рассматривали неведомого назначения тюбики с яркими иностранными надписями, скребли щеки тупющим лезвием, морщась от боли. Пошел в свою очередь и Мелехин. Но только перенюхал тюбики, только намылился маленьким обмылком и прицелился лезвием, как лайнер провалился в воздушную яму… Показалось, что падает «касталейшн» и сейчас трахнется о землю…

Мотаясь по Москве, Мелехин только вечерами, перед сном вспоминал детей и жену свою Клавдию, а так некогда было. Но сейчас мгновенно все вспомнилось — последние ведь секунды жизни!.. Однако лайнер спокойно выкарабкался из воздушной ямы и как ни в чем не бывало полетел себе дальше. Из зеркала смотрело испуганное, бледное, намыленное лицо. Володя крякнул смущенно, провел лезвием по щеке и опять крякнул, погромче, теперь уже от боли. Спасибо русской стали: выдержала двадцать восемь бород. Но как это было мучительно! Зато прибыли специалисты за границу выбритые, хотя и в ссадинах.

Из Москвы вылетели в десять вечера. Рано утром были в Ташкенте. Задержались здесь недолго, отправились дальше. Все смотрели в иллюминаторы, интересовались, как выглядит сверху граница Союза Советских Социалистических Республик. Но никакой границы не увидели. Горы и горы. В синюю дымку уходила Родина. Было немного грустно. Впереди вставали уже не свои, чужие горы…

Отвлекла от иллюминаторов стюардесса-индуска, предлагавшая завтрак. В смуглых ее руках — поднос, на подносе ямки, вроде как блюдца, в них какая-то растительная еда. Есть не хотелось. Все же Володя попробовал из одного блюдца — не понравилось. Он помотал головой, стюардесса отошла. В салоне было жарко. Перелет и волнения утомили, ночью спалось плохо, хотя кресла в самолете удобные. Надоело смотреть на плывущие внизу долины, горы, зеленые массивы лесов, россыпи маленьких крыш у желтых дорожных и голубых речных ниточек. Скорее бы уж Дели!

В два часа дня приземлились на Делийском аэродроме. Волнуясь, сошли по трапу и вступили на индийскую — заграничную! — землю. Что ж, земля как земля, только рыжая почему-то. Да это бы ничего; что рыжая, плохо другое: если в самолете была жара градусов в тридцать, то здесь, как уточнил аэровокзальный термометр, тридцать шесть в тени. Какая на солнышке, лучше и не думать — мозги закипят. Прохлады от Индии и не ожидал Мелехин — страна тропическая, но на практике рыжая эта земля оказалась еще раскаленнее, чем может предполагать житель благословенного уютного уральского климата. Зной отбивал аппетит, хотя Володя скоро сутки как не ел. Не хотелось разговаривать, не искал взгляд достопримечательностей сказочной страны, где «не счесть алмазов в каменных пещерах», а думалось, где же те пещеры, залезть бы в них от солнца. А ведь это по-здешнему осень — декабрь!

Прошли таможенный досмотр и, задыхающиеся, оглушенные, влезли в автобус. Гостиница с ее кондиционированным воздухом показалась раем. Развели их по комнатам, и тут уж немного отдышались.

В четыре часа пригласили к столу. В оплату индийских гостиниц входит и сумма за питание, а всего за сутки двадцать четыре рупии. За детей столько рупий, сколько ребенку лет. Если вспомнить, что индийский металлург получает в месяц всего сотню рупий, то цена за койку весьма почтенная.

Относительная прохлада гостиницы вернула аппетит, все вспомнили, что давно не ели, и охотно уселись за столы. Тут явилась масса новых сюрпризов. Сидишь, ешь, а за спиной торчит слуга, смотрит и, только освободилась тарелка, немедленно убирает ее. От такой чуткости обслуживающего персонала с непривычки есть как-то неловко. То ли дело в родной рабочей столовке: никто не стоит над душой, тарелку не тащит и хлеба вдоволь. Здесь же к обеду подается ломтик белого хлеба толщиной миллиметра в три. Здоровяк полтавчанин Остапенко ругается по-украински:

— Бис их знае, як воны рижуть таки ювелирни шматки!

Но и такой ломтик — только для иностранцев, сами индийцы хлеб не едят. Буханка видом и размером вроде нашей стоит почти столько же, сколько метр добротного нейлона — одна рупия. На обед суп — тарелочка размером с чайное блюдце («Як кошкам», — говорит Остапенко). Салат. Проголодавшиеся приезжие все съели в минуту. А на второе подали… пустые тарелки. Удивились: что еще за хохма? Но уже идет слуга с противнем, на противне мясо с овощами, рыба, две ложки. По этикету надо взять столько, сколько рассчитываешь съесть, оставлять на тарелке неприлично. Впрочем, приезжие и без предупреждения выдержали этикет: съели все без остатка.

Наевшись, пошли вздремнуть с дороги. Все равно в такую одуряющую жару из гостиницы выходить неохота. Только поздним вечером, после ужина, когда немного отпустил зной, трое тагильчан отважились выйти прогуляться, поглядеть на ночной Дели. И ничего из этого не вышло. Во-первых, по тротуару спокойно не пройдешь, везде спят бездомные. Во-вторых, не дают проходу бодрствующие нищие. У гостиничного подъезда они дружно атакуют иностранца. Удивительно, что их требования как будто законны. Дело в том, что нищенство в столице запрещено, работы же на всех не хватает. И они изобрели оригинальный способ: берут в типографии не очень свежие газеты и ловко всучивают их иностранцу. Если не берет, суют в карман, за пазуху и требуют плату. Выходит, уже не нищенство, а честная торговля. Таких «бизнесменов» множество, оделить всех монетками невозможно. У тагильчан хватило духу пройти два квартала, а потом они чуть не рысью возвратились в отель, запинаясь о спящих, преследуемые целым взводом «газетчиков».

— Хватит, больше я не ходок! — ворчал Саша Антохин.

— Нет, ты понимаешь, как трудно приходится индийскому правительству! — сочувствовал Мелехин. — Англичане их столько лет разоряли, свои раджи тоже не терялись. Надо вот поднимать экономику, работу людям дать. Народ они в общем-то славный, дружественный.

— Народ, может, и ничего, но на кой пес мне эту прессу?! — Саша вытащил газету из-за ворота рубашки. — По-английски я все равно не разберу ни слова. Хоть бы кто «Известия» сунул. Или хоть «Пионерскую правду»…