Из «осведомленных кругов» управления НТМК просочилась в массы новость:

— Директор комбината на пенсию уходит.

— Кто же вместо него? Из наших поставят?

— Слыхать, из Магнитки, ихний главный инженер едет. Толковый будто мужик.

Слухи подтвердились. Ушел директор на отдых. От нового ждали перемен. Однако ничего сильно-то не изменилось. Ожидали грандиозных перемещений в цехах — нет перемещений. Только главный инженер комбината сменился — прежний ушел работать в один из свердловских институтов. А остальные как были, так и остались. Все, кажись, по-прежнему.

И все же изменилось что-то на комбинате. Вроде порядки кое-где поисправились. Новый директор не рубил с плеча — меры принимал осмотрительно.

Скоро и незаметно меры эти докатились и к доменщикам. Начальником доменного стал Антонов. Тоже, можно сказать, «варяг» — год назад из Череповца приехал.

В доменном цехе такая же интересная странность, что и на всем комбинате: вроде никаких изменений, а вроде и есть они. Перестали походя ругать на рапортах — уже неплохо. Не слышно заклинания: «Стране нужен чугун, даешь план любой ценой!» Мастера оживились, осмелели. Стали на рапортах в полной мере свои чаяния объяснять, где и что у цеха «болит». Новый начальник цеха молча слушал, молча обходил печи, смотрел технику. На печах говорили:

— Гляди-ка, по цеху не мечется, сам за кувалду не хватается.

— Крику не стало. С непривычки странно даже.

— Но и недостатки с корнем не выковыривает.

— Наши недостатки ежели с корнем, так кабы вместе с печью не выдрать. Тут, понимаешь, с умом надо.

— Ну, пора бы, однако, подтягивать гайки.

Подтягивание гаек, причем в прямом смысле, началось «с заду» — с разливки.

Прежде бытовало мнение: чугун лиха беда выплавить, а уж сплавить из цеха, это мы как-нибудь. Мнение такое завелось еще в те блаженные времена, когда местные мартены да конвертор почти весь чугун у доменщиков «из рук хватали» и разливка не нужна была. И на разливочные машины внимания не обращали, неделями их не чистили, ремонт делали по мере аварий. Да еще искренне обижались на них, когда что-нибудь ломалось. И так разливку запустили, что уж и страшно было подумать о серьезном ремонте.

Теперь как глянули — мать честная! Да это живая машина или металлолом?! Конвейер собирается «в гармошку», отстойники грязью забиты, ржавое все… Работы — край непочатый! Ругнулись хором и взялись за дело.

Ремонт разливочных машин вызвал срывы графика печей. Но руководство смело пошло на потери сегодня ради грядущих прибылей. Стояла зима. Но слесари и в морозы трудились с огоньком. Понимали, что они порядок наводят в доменном, а это всегда весело рабочему человеку — наводить порядок.

Сразу стало легче — есть куда девать чугун. И есть наконец реальные предпосылки, что «все образуется» на самом деле.

Вторым номером, так же массированно, принялись реконструировать засыпные аппараты. С ними доменщики не меньше маялись, особенно на печах, выплавляющих ванадиевый чугун.

Вообще доменщики перестали бояться трудностей, верили, что вот теперь-то неудачи — временные. И от неудач не впадали в тоску, как впадали год-два назад от временных успехов. Тогда знали: должно быть хуже. Сегодня знали: будет лучше. Отставание? Все равно будем ремонтировать. Показатели дисциплины ухудшились? Все равно будем показывать для всеобщего порицания каждый прогул. Для того чтобы потом, сбросив груз скрываемых доселе изъянов, выйти на творческий простор, наверстать потери.

После длительных кочевок из бригады в бригаду Юрия наконец утвердили мастером, не «и. о.», а настоящим во второй бригаде пятой печи, где старшим горновым Герой Социалистического Труда Ярмошевич. Тот самый.

Григорий Николаевич свою горновую службу начал почти со дня окончания Великой Отечественной войны. В его аттестате написано: «…окончил курс 6-месячного производственного обучения по профессии подручного горнового в школе фабрично-заводского обучения № 2 в г. Н. Тагиле и 18 мая 1945 г. сдал пробу (испытание) шестого разряда». Этой же датой начинается и первая запись в трудовой книжке: «18.V.—45 принят в доменный цех горновым». И потом только две записи — о повышении разряда: места работы не менял, дополнять нечего. И все-таки пришлось кадровикам вложить в трудовую книжку не один вкладыш — для занесения благодарностей и наград. Так после школы ФЗО талантливый горновой на литейном дворе проходил свой университет.

Юрий не видел трудовой книжки Ярмошевича. Он и без документов знал, с каким специалистом придется работать. Как примет молодого мастера суровый горновой? Ведь он приступил к работе, когда Юрию Пацуку и трех лет не исполнилось. Правда, они и раньше работали вместе несколько смен. Но тогда Юрий был еще газовщиком и во второй бригаде человеком временным. Сейчас пришел постоянным мастером.

С другой стороны, а зачем бы им конфликтовать, двум рабочим, любящим свое дело? Домна не женщина, ее и двоим можно любить без дуэлей.

На первых порах между Пацуком и Ярмошевичем установился непрочный нейтралитет — «взаимно вежливы», не более того. Однако худой мир лучше доброй ссоры. А впрочем, мир у них получался и не такой уж худой. Мастер уважал ветерана-горнового за опыт и хозяйское отношение к печи. Ветеран же «прощал» мастеру его молодость за богатые теоретические знания плюс опять же хозяйское отношение к печи. В сущности, общего в них больше было, чем противоположного. Но — характеры! У Ярмошевича характер настолько резок и к работе отношение такое строгое, что новому человеку поладить с ним нелегко. Иной раз сгоряча рубанет крутым словечком понапрасну. А Юрий — обидчив, напраслины не терпит. Словом, стоило кому-то из них хоть раз дать волю характеру — расколется бригада. Деловые качества слаженной, сплоченной бригады Юрий оценил еще со времен острова Байдукова.

Он стал воспитывать в себе тактичность. Редкие вспышки Ярмошевича гасли на бетонной сдержанности мастера. Горновой довольно долго еще не принимал мастера всерьез, однако и не обижал — не за что было. Молодой инженер начальство из себя не строил, с руководящими указаниями к ветеранам не приставал, всегда дружелюбно прост, печь любит и не боится ее. Мальчишка, конечно, однако терпеть его можно. Нейтралитет понемножку превращался во взаимное уважение. Юрий скоро понял: с Ярмошевичем-то — хорошо! При благоприятных условиях можно форсировать ход плавки и быть уверенным, что на литейном дворе не прошляпят, не зачудят, не запаникуют при бурном выпуске. И еще: если в горновые приходил парень нерадивый, он быстренько из бригады вылетал «по собственному желанию» или становился работящим. А Юрию оставалось присматривать за остальными членами бригады — газовщиком, водопроводчиком, машинистами загрузки. Да, с людьми сложнее, чем с техникой. Очень сложно.

Вот они, люди… Закончив готовить желоб, в помещение пульта пришли горновые. Сели отдохнуть, покурить. Ярмошевич сказал Юрию:

— Ты все форсируешь, все гонишь печь… А не боишься, что придется ладошки под чугун подставлять?

— Не придется ладошки, диспетчер ковши обещал точно подать. Погодя еще позвоню ему.

— Позвони. Ты настырный вообще-то.

Это звучало у Ярмошевича как похвала. А на похвалы он скуп.

— Что толку! — хмыкнул водопроводчик. — Пластайся не пластайся, один черт, премии не дадут.

Возразить ему нечего. Не дадут. Месячная выплавка всей печи делилась на четыре, по числу бригад. При такой арифметике выходило поровну на каждую бригаду, хотя бы одна надрывалась, а другая дурака валяла. Считалось, что бригады соревнуются. Но при уравниловке соревнование выглядело такой «липой», что лишь в отчетах прок от него был. В конце месяца на собрании при подведении итогов председательствующий с наигранным воодушевлением вопрошал:

— Товарищи, кто у нас передовик, как вы считаете?

Отвечали вяло:

— Да хоть кого пиши.

— Так, может, Кузьму в передовики запишем? На его смене аварий поменьше было.

— Валяй Кузьму, нам-то что.

— Товарищи, кто за эту кандидатуру? Единогласно. Поздравляю, Кузьма.

— Угу.

Да и сама месячная выплавка: если с половины месяца уже ясно, что план печь не выполнит, то опять же чего шибко-то стараться?

Цех работал уже без лихорадки, но пока и без огонька. Не могли люди сразу освободиться от безразличия. Вместо прежних понуканий — «давай-давай!» — необходим был иной, здоровый двигатель для людской инициативы. Начальник цеха Антонов поставил на партбюро цеха вопрос о таком именно соревновании:

— Месяц — период сравнительно длинный. Не организовать ли соревнование недельное? Каждую печь обслуживают четыре сменных бригады. Пусть по каждой бригаде за каждую неделю подводятся итоги соревнования, и независимо, будет или нет выполнен месячный план в целом, той бригаде, что в течение истекшей недели выплавила больше чугуна, вручить вымпел, выдать премию.

Антонову возразили:

— У нас всегда делили месячную выплавку на четыре, по числу бригад. Да, получается поровну, но как же иначе-то? Одна бригада сделала завалку шихты, другая приняла смену и выдала чугун, из той шихты выплавленный. Кому его припишем? Тем, кто засыпал шихту, или тем, кто выдал плавку? У нас же все взаимосвязано, успех отдельной бригады не учтешь.

— Тем, кто выдал плавку. Они ведь тоже в конце своей смены не оставят печь пустой, засыплют шихту, и выплавленный чугун пойдет в счет следующей бригады, которая его выпустит.

— А если не засыплют? Не успеют? Эти проканителятся, а те отвечай. Так?

— Для учета ввести систему баллов. Например, за смену, проведенную точно, согласно технологическим требованиям, пишем бригаде сто баллов. Не сделали завалку, сдали сменщикам пустую печь — минус, скажем, десять баллов. Не подготовили горновые литейный двор — минус пять баллов. Допустили по своей вине аварию — минусовать в зависимости от характера аварии. Подсчет баллов, набранных каждой бригадой за неделю, выявит победителя в соревновании.

Возражали:

— Но так никто не делает!

— Значит, мы будем первые. Иначе какое же соревнование при нашей уравниловке?

Еще возражали:

— Вот вы говорите, давать вымпел и премию. Вымпел — это сошьем, кусок красного материала найдется. А премию? Где деньги? Кто нам их даст, если план не тянем?

— Найдем и деньги, наверное. Обратимся в партком, в завком. Найдем.

В ближайшую смену, когда бригада между выпусками собралась отдохнуть, чаю попить в помещении пульта и водопроводчик опять ругнул уравниловку, что, мол, зря пластаемся, премии все равно не видать, Пацук ему ответил:

— Такое положение временное.

— Хо! Все мы на этом свете временные. На наш век хватит «такого положения». Еще и останется.

— Да брось ты! Не видишь разве, сколько сделано уже? Не чувствуешь, что работать легче?

— Полегче, верно. Но премии все равно не видать.

— Будет тебе премия. Если мы в соревновании…

— Ах, оставьте! Соревнование, тоже мне! Формализм гольный.

— По-настоящему будет, вот увидите. Сам Антонов сказал, — убеждал Юрий бригаду. — Балльная система выявит настоящих победителей. Если мы все смены будем набирать по сто баллов…

— Черта с два наберем мы сто баллов! — хмуро перебил Ярмошевич. — Сегодня вон приняли печь чуть тепленькую. Чужие грехи полсмены замаливаем…

— За то чужие баллы и полетят — в журнале я записал, какую печь нам сдали.

— Записал? И тебя не отматерили?

— Ругали. Но это с непривычки…

— Привыкнут, так и по зубам получишь, — подхватил водопроводчик. — Ваша система не балльная, а больная! От нее мы все перессоримся.

Вот-вот, противники системы и на техучебе тем же пугали. А противников оказалось много среди мастеров. Начальник цеха и парторг еле отстояли нововведение.

— Разве можно обижаться на справедливость, — сказал Юрий Ярмошевичу. — Ты бы обиделся, если записали бы твою ошибку?

— Мне нечего писать, — гордо ответил горновой.

— Ясно — нечего. Я к примеру только. Обиделся бы?

— Я — нет. А другие… Подожди, ты сказал, за каждую неделю подведут итоги?

Самолюбивый горновой уже ухватил идею.

— Ну да. Если печь план и не тянет, но бригада лучше прочих сработала — получай премию и вымпел.

— Ишь ты! — водопроводчик почесал затылок под беретом. — А что, ребята, тогда есть смысл поднажать! А? Валяй, мастер, форсируй!

Он форсировал. Он вырвался на «оперативный простор». Былые технологические ограничения постепенно отменялись, мастерам позволено проявлять инициативу.

Иной мастер, привыкший к перестраховочному принципу «как бы чего не вышло», ведет печь осторожненько: пусть чугуна меньше, но ведь и хлопот меньше. Юрий сам на работу горяч — и печь горячил, обгонял в выплавке опытных, но боязливых старых мастеров. На рапортах начальник цеха вопрошал, без ехидства, но с укором:

— Печь одна, условия равные, но вот Пацук за смену сделал 70 подач, а другие по 66—68. Что же это получается, ветераны?

— Так у Пацука старший горновой Ярмошевич! — оправдывались ветераны.

— Старший горновой завалкой не занимается, у него своих дел хватит. Ослабли вы, старики, вот что.

Вскипало у ветеранов самолюбие. В следующие смены подгоняли печь, сдавали потом уже не «чуть тепленькую». Производительность пятой печи значительно выросла.

Но на других агрегатах еще производился ремонт, задолженность цеха по чугуну не уменьшалась. И все-таки люди знали: должен наступить перелом. Должен.