Дело у мастера Пацука пошло. Неуверенность первых смен благополучно миновала. Бригада оценила в мастере знание агрегата. Он своим знанием не форсил. Но ведь люди видят: «волокет» их начальство в технологии или ни «бум-бум».

И еще — уж не рыбацкого ли бригадира Леши Шкатова образец? — появилась у Пацука смелость. Юрий не боялся лечи. Форсировал ее ход с разумной смелостью. И это тоже оценила бригада.

В общем, дело пошло. Другой бы радовался. А Юрию хотелось назад, в газовщики. Потому что газовщик не присутствует на рапортах у начальника цеха.

На третьей печи сломалась какая-то мелкая чепуховина у вагон-весов. Шихта не поступает в загрузочный аппарат, пришлось замедлить плавку. Юрий названивал по телефону, пока начальник смены не раздобыл откуда-то «из-под земли» слесарей и не прислал. Чепуховину эту самую быстро заменили, вагон-весы заработали, шихта пошла. Юрий повел печь на форсированном режиме. Но все равно с выпуском они задержались, а когда плавка «дошла», оказалось, что предназначавшиеся им ковши утащили уже на другую печь. Все их старания пошли прахом, и опять надо «сбросить воздух», сдерживать процесс, ловчить. Юрий «сидел на телефоне», требовал у диспетчера посуду. А диспетчер где возьмет? Не хватает ковшей.

Печи — какое дело? Она стоит полная, поспелая, дайте ей разродиться чугуном. И когда своевременно это ей не сумели организовать, печь расстроилась, закапризничала, следующие плавки тоже давала с запозданием, хотя уже и вагон-весы работали, и посуда подана.

Юрий изнервничался за смену. Но главное испытание «на прочность» было впереди. На рапорте начальник цеха вынул душу:

— Стране нужен чугун! А ты что даешь? Слезы! Какой же ты, к черту, мастер!

Юрий хотел объяснить, хотел сказать, что… Но его слушать не стали.

— На кой черт мне твои отговорки! Ты мне доложи, что сменное задание выполнено и перевыполнено! Результат дай! Не можешь? Ну и грош тебе цена!

Юрий опять-таки начал объяснять, что началось с вагон-весов, и чем теперь долбать мастера, надо капитально отремонтировать вагон-весы, чтобы хоть в дальнейшем не повторялось…

Пацукова обидчивость только затянула монолог начальства, затянула рапорт.

— Меня все равно не перекричите! — остался на своем начальник.

Когда расходились с рапорта, доведенный до белого каления Пацук попросил у начальниковой секретарши листок бумаги.

— Зачем тебе? — подозрительно на него посмотрел начальник смены Кукк.

— Знаете, Владимир Алексеевич, ну его к дьяволу! Напишу заявление, пусть переводят обратно в газовщики!

Кукк мягко отнял бумагу, вернул секретарше.

— Юра, ты перегрелся, пора тебя выпускать. Пойдем на свежий воздух.

— Да если я никуда не гожусь…

— Остынь, потом еще сгодишься.

По дороге к проходной Юрий все кипел, а Кукк невозмутимо слушал. Подождал, пока парень выдохся.

— Юра, ты не заметил, одного тебя ругали или еще кого?

— Вас тоже. Да он всех всегда ругает!

— Верно. А я уж думал, ты свои только обиды чувствуешь… Меня тоже ругали. Как посоветуешь, и мне заявление писать? Чтобы обратно в мастера? Или даже в газовщики, потому что мастеров ругают?

— Владимир Алексеевич, да ведь мы старались, вся бригада старалась! Выходит, зря мы пластались? Какой в том смысл, все равно отругают! Несправедливо же! Он кричит, а все помалкивают!

— По-твоему, надо на рапортах кричать всем? Хором? Чтоб никто ничего не понял?

— Одному начальнику цеха можно, да?

— Начальник цеха борется за план как умеет.

Вот у кого поучиться выдержке — у Кукка! Никакой крик его из равновесия не выведет.

— Ты, Юра, убежден, что в эту смену все делал правильно?

— Да!

— А если убежден, так что тебе эти наскоки?

— Ладно, допустим, с заявлением я погорячился…

— А ты не горячись. Не затягивай рапорт. Мы делаем свое дело, несмотря на помехи, и это главное.

Пока дошли до проходной, Юрий остыл. В самом деле, экая дурь в голову пришла! Ведь он — частица доменного цеха. Так можно ли думать об отступлении!