Тем же вечером Лански устроить встречу нам банально не смог. У Костелло оказались свои дела — он вел карточную игру где-то в Маленькой Италии, а Анастазия как раз принимал очередную поставку полулегального груза. А я не был им боссом, чтобы они бросили все дела и отправились на встречу со мной. Да и мне не хотелось отрывать их от бизнеса.

Именно поэтому мы договорились встретиться на следующий день. На мессе.

Мне ни разу не приходилось бывать на католической мессе, но вот придется. Наверное, это должно быть по-своему красиво. Я не отличался особой религиозностью в прошлой жизни, но стабильно ходил на Пасхальные и Рождественские службы, да иногда заходил в небольшую церковь на Кушелевской, когда бывал в Санкт-Петербурге по своим делам. Новую совсем, белую, с большими окнами.

Старая Церковь Святого Патрика же, которая располагалась между Мотт-стрит и Малберри-стрит, повидала немало. Ее построили еще в начале прошлого века, а потом перестроить успели в сороковых, вроде как. А потом она еще и сгорела, и ее пришлось восстанавливать с нуля.

Потом она станет большой достопримечательностью Нью-Йорка, но сейчас это самая обычная приходская церковь.

И народа было много, очень много — тут ведь не было волны пропаганды против религии, как у нас в России. Тогда православие практически убили, а когда рухнул коммунизм — его место заняли нумерологи, гадалки и разные шарлатаны. Лучше бы домохозяйки моего времени, вместо того чтобы натальные карты рассчитывать и гороскопы слушать, в церковь ходили бы. Не знаю, была ли бы от этого польза, но вреда точно было бы меньше.

Похоже, что воскресная месса в Маленькой Италии собрала всех: торговцев, докеров, домохозяек с детьми, стариков. Было и несколько наших друзей, которых я узнал, но никого из команды Паппалардо или тех, кто работал лично на Массерию, тут не оказалось. Они попрятались из-за уже вовсю идущей войны.

Женщины с покрытыми головами, мужчины наоборот, снимали шляпы. Куча людей.

И внутри храма оказалось неожиданно приятно: пахло ладаном, свечным воском и старым деревом.

Я занял место в задней части собора, присел на лавку. Огляделся, ища знакомые лица. Костелло сидел впереди через несколько рядов от меня, рядом с ним была женщина, видимо его жена, Лоретта, хотя мы с ней знакомы не были. Анастазия же устроился слева, ближе к боковому нефу. Он был один.

Хорошо. Они пришли.

Зазвонил колокол и все поднялись со своих мест. Из ризницы вышла процессия: алтарные мальчики в белых стихарях, а за ними шел священник в зеленом облачении. Сегодня обычная воскресная месса, никаких праздников, так что закончится она быстро.

Священник поднялся к алтарю, поцеловал его и повернулся к нам спиной. Кажется, такая месса называлась тридентской, и священник должен стоять лицом к востоку, лицом к Богу. И он как бы ведет за собой паству. Не развлекает ее, как это происходит в протестантских храмах, а служит.

Он начал произносить слова молитвы у подножия алтаря, и его голос эхом неожиданно мощно разнесся под сводами.

— In nómine Patris, et Fílii, et Spíritus Sancti. Amen. Introíbo ad altáre Dei.

Алтарный мальчик тут же ответил ему:

— Ad Deum qui lætíficat juventútem meam.

К Богу, который радует мою юность. Я помнил эти слова благодаря памяти Лучано, пусть он и не ходил в церковь очень давно. Но в детстве на Сицилии его водили туда каждые выходные. Поэтому его тело помнило, когда вставать, когда садиться, и когда креститься.

В той, прошлой жизни я посещал церковь, где читали на церковнославянском. Один раз зашел на службу греко-католической церкви, и удивился, что там вели службу на украинском. Это мне уже совсем странно оказалось.

Священник читал псалом, чередуясь с мальчиком. Потом ударил себя в грудь и произнес конфитеор, исповедание грехов.

— Confíteor Deo omnipoténti, beátæ Maríæ semper Vírgini, beáto Michaéli Archángelo, beáto Joánni Baptístæ, sanctis Apóstolis Petro et Paulo, ómnibus Sanctis, et vobis, fratres: quia peccávi nimis cogitatióne, verbo et ópere…

Исповедуюсь Богу всемогущему, блаженной Марии Приснодеве, блаженному Михаилу Архангелу, что согрешил помышлением, словом и делом.

Он трижды ударил себя в грудь.

— Mea culpa, mea culpa, mea máxima culpa.

Моя вина, моя вина, моя величайшая вина.

И я неожиданно для самого себя подумал о том, сколько грехов я успел навесить на себя в новой жизни. Я поставлял людям медленный яд — алкоголь, врал и врагам и друзьям, предал Дженовезе, отправив его на смерть. А главное — убийства. Вчера из-за меня погибли три человека, до этого я убил еще нескольких на той ферме, пусть они и пытались убить меня. До этого застрелил самого Вито. И это только за последние семь дней.

Интересно, если Бог есть, есть ли прощение для таких, как я?

Не думаю. Но еще хуже, пожалуй, будет нарушить омерту. Клятву, которую я давал, когда в моих руках горел образок святой Марии Гваделупской.

Священник продолжал мессу, поднялся по ступеням к алтарю, поцеловал его и перешел к интроиту. Хор запел, голоса поднимались к сводам, латинские слова сливались в единый поток.

Я не понимал практически ничего, но это и не было нужно. Я другой конфессии, как-никак, и пришел сюда просто встретиться с людьми. А участвую во всем этом исключительно для того, чтобы не выделяться.

Потом началось кирие, и прихожане присоединились.

Господи, помилуй. По-гречески, не по-латыни. Древние слова, которым больше полутора тысяч лет.

— Christe, eléison. Christe, eléison. Christe, eléison.

— Kýrie, eléison. Kýrie, eléison. Kýrie, eléison.

Священник повернулся к нам и запел Глорию:

— Glória in excélsis Deo!

Хор и прихожане подхватили:

— Et in terra pax homínibus bonæ voluntátis. Laudámus te, benedícimus te, adorámus te, glorificámus te…

Слава в вышних Богу, и на земле мир людям доброй воли. Хвалим Тебя, благословляем Тебя, поклоняемся Тебе, славим Тебя…

Я пел вместе со всеми. Губы сами произносили слова, которые Чарли Лучано учил ещё ребёнком, в церкви на Сицилии, а потом изредка повторял здесь, в Нью-Йорке.

На меня снова накатило странное чувство, которое уже успело забыться — настолько я свыкся со своей новой ролью. Да и не до размышлений мне было, я пытался выжить и строил бизнес.

Но пришло понимание того, что я нахожусь в чужом теле. И что делаю то, чего никогда не умел, и говорю слова, которых никогда не знал.

После Глории священник прочитал коллекту, молитву дня, потом субдиакон поднялся на амвон и прочитал послание апостола. Латынь лилась ровным потоком, непонятная большинству прихожан, но при этом знакомая. Наверное, для них это воспринималось, как второй родной язык.

Но было интересно, и несмотря на то, что служба длилась достаточно долго, это меня не утомляло.

Потом градуал, пение между чтениями, и наконец Евангелие. Все встали. Священник перешел на левую сторону алтаря, перекрестил книгу, свой лоб, губы и грудь.

— Dóminus vobíscum.

— Et cum spíritu tuo, — ответили мы.

— Sequéntia sancti Evangélii secúndum Matthǽum.

— Glória tibi, Dómine.

Он принялся читать Евангелие, а я уже не слушал, а тупо смотрел на спины людей передо мной. Костелло чуть повернул голову, посмотрел на меня. Анастазия стоял неподвижно, наверное, до этого нас приметил.

А после Евангелия священник произнес короткую проповедь на итальянском, это была единственная часть мессы на понятном языке. Он говорил об испытании, о том, что нам нужно пройти его с достоинством, и тогда мы будем вознаграждены. Мне почему-то подумалось, что он имеет в виду мировой экономический кризис, который уже начался. Вот так вот, однако, даже в церковь экономика проникла.

Потом Кредо, Символ веры:

— Credo in unum Deum, Patrem omnipoténtem, factórem cæli et terræ, visibílium ómnium et invisibílium…

Верую в единого Бога, Отца всемогущего, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого…

На словах «Et incarnátus est de Spíritu Sancto ex María Vírgine, et homo factus est» все преклонили колени. «И воплотился от Духа Святого из Марии Девы, и стал человеком». Я тоже опустился на колени, чувствуя холод каменного пола.

Ну и наконец начался офферторий, приготовление даров. Священник поднял хлеб, потом чашу с вином. Зазвенел колокольчик.

— Sanctus, Sanctus, Sanctus, Dóminus Deus Sábaoth. Pleni sunt cæli et terra glória tua. Hosánna in excélsis. Benedíctus qui venit in nómine Dómini. Hosánna in excélsis.

Свят, Свят, Свят Господь Бог Саваоф. Полны небеса и земля славы Твоей. Осанна в вышних. Благословен грядущий во имя Господне.

Начался канон мессы, самая священная часть. Священник читал молитвы почти беззвучно, склонившись над алтарем. В церкви стояла тишина, только иногда звенел колокольчик.

— Hoc est enim Corpus meum.

Сие есть Тело Моё. Колокольчик зазвенел трижды. Все склонили головы.

Потом он поднял чашу:

— Hic est enim Calix Sánguinis mei, novi et ætérni testaménti: mystérium fídei: qui pro vobis et pro multis effundétur in remissiónem peccatórum.

Сия есть Чаша Крови Моей, нового и вечного завета, тайна веры, которая за вас и за многих прольётся во отпущение грехов.

Я посмотрел на чашу. И мне вдруг подумалось: а сколько крови я пролил сам? Причем не как Христос, во имя отпущения чужих грехов. А ради власти, ради выживания. Но так ли это важно?

Потом были Отче наш и Агнец Божий, а дальше — причастие.

Люди стали выходить из-за скамей и подходить к алтарю, опускаясь на колени перед причастной решеткой. Священник шел вдоль ряда, клал гостию на язык каждому.

Я не пошел. Для этого нужно было исповедоваться, а что я мог сказать священнику? Простите, падре, я согрешил: я убил несколько человек на этой неделе, и планирую убить еще больше?

Костелло пошел, а вот Анастазия тоже остался на месте. Либо у него такие же проблемы с исповедью, либо просто он не считал для себя необходимым делать это.

После причастия священник прочитал заключительные молитвы и повернулся к нам:

— Ite, Missa est.

Идите, месса окончена.

— Deo grátias, — ответили мы.

Он дал последнее благословение и прочитал Последнее Евангелие, пролог от Иоанна:

— In princípio erat Verbum, et Verbum erat apud Deum, et Deus erat Verbum…

И все. Месса закончилась. Люди стали выходить из церкви, у дверей они останавливались, здороваясь друг с другом. Тут же завязались разговоры. Мы в Маленькой Италии, здесь почти все знакомы между собой.

Я же встал чуть в стороне и вытащил из кармана пачку сигарет, сунул одну в зубы. Парни сами ко мне подойдут, не так уж и важно видеть их самому.

Но все должно было оказаться логичным. Мы не назначали друг другу никаких встреч, мы просто посетили мессу и увиделись там случайно. В нашем районе и в самый обычный день.

Может быть, начать регулярно посещать церковь, чтобы меня там видели? И жениться? Это тоже важно. Поменять немного общественное мнение о себе, особенно с учетом того, что я скоро собираюсь начать активно заниматься благотворительностью.

Может быть и разумный ход.

А еще можно использовать священников. Не то чтобы я собираюсь баллотироваться на выборы или что-то такое. Но если мне потребуется пропихнуть своих кандидатов на важные места — это может оказаться вполне себе полезным.

Первым ко мне подошел Костелло, он пожал мне руку.

— Не знал, что ты ходишь в церковь, — сказал он.

— Несколько лет уже не был, — пожал я плечами. — Но могу сказать то же самое про тебя.

— Я каждое воскресенье хожу с женой, вон она, — он кивнул на группу женщин, среди которых стояла и Лоретта. — Сперва она меня таскала, а потом я подумал, что это, может быть, не так и плохо. Тут спокойно.

— А это не противоречит нашему делу?

— Несколько, — он усмехнулся. — Мы давали клятву, так что можем не рассказывать о том, что нам приходится делать. А насчет остального… Мы ведь солдаты, Лаки. Солдаты должны выполнять приказы, и даже если приходится кого-то убрать… То это не грех.

Да уж, интересная у него философия, ничего не скажешь. Но она по-своему ложится на мировоззрение мафиози. Уверен, что он не один так считает.

— Но есть вещи, которым нет прощения, — сказал я.

— Например? — он поднял бровь.

— Наркотики, — сказал я.

— Да? — Фрэнк, кажется, удивился. — Ты ведь сам активно занимался ими. А сейчас?

— Лично не имею ничего общего больше, — я покачал головой. — И всем своим людям говорю, чтобы больше не связывались. Этим у нас активно занимался Вито, и ты знаешь, как он кончил.

— Ну да, знаю, — Костелло хмыкнул. Он не был в курсе дел, но, похоже, догадывался. — Когда мы продаем наркотики, мы буквально сажаем на иглу наших же детей. Очень не хотелось бы, чтобы Организация этим занималась.

— Так и будет, — кивнул я. — Рано или поздно так и будет, если мы все сделаем правильно.

— Мы?

К нам подошел еще один парень в дорогом костюме и пальто. Я узнал его — Мауро Мариани, совсем молодой солдат из команды Чиро Террановы. Это было не очень удачно, нам нужно было поговорить наедине.

— Лаки, Фрэнк, — он пожал нам руки по очереди. — Приветствую.

— Здравствуй, Мауро, — кивнул я.

— Как дела? — спросил он.

— Да все нормально, с учетом того, что происходит в последнее время, — я пожал плечами. — Хотя, конечно, ходить по улице стало небезопасно.

— Да, — кивнул он. — После того, что сделали с Альфредом и Стивом… Теперь за каждым углом приходится следить и носить с собой пушку.

Я чуть не расхохотался. Маранцано убрал босса и сильнейшего из капо, а этот парень, мелкая сошка, пусть и «сделанный», считает, что ему может что-то угрожать. Нет, конечно его убьют, если он попадется под руку, но никто не станет охотиться специально на него.

— Как там Чиро? — спросил я.

— Окружил себя охраной и лишний раз никуда не выходит, — пожал плечами Мауро. — Если честно, я удивлен, что увидел вас здесь — думал, что вы тоже прячетесь, как и Джо-босс.

— Есть чего бояться, — кивнул Фрэнк. — Но есть дела важнее. Если нас могут убить в любой момент, то почему бы не позаботиться о спасении наших душ?

По-моему, он откровенно издевался над парнем, но тот этого, похоже, так и не понял. Ну и черт с ним, в самом деле.

— Ну да, ну да, — закивал он. — Это действительно важно. Я тут еще и Аля видел, он тоже где-то рядом.

Он посмотрел по сторонам. Я так понял, что Анастазия потому и не подходит, что не хочет показываться вместе с нами на глазах у другого члена Организации. Двое парней, которые встретились после мессы — это ничего удивительного. А вот если их трое, да еще и капо…

Но вообще он сказал интересную вещь. То, что Чиро обложился охраной и спрятался, говорит само за себя. Значит, он не хочет лишний раз высовываться и участвовать в войне. Хотя ему, наверное, все равно придется. Придет приказ от Массерии, и все — делать больше нечего.

— Я пойду, — сказал Мауро, сделав важный вид. — Дела.

— Иди, — кивнул я. — Передавай мое почтение Чиро.

— Обязательно передам.

Мы снова пожали друг другу руки, и он двинулся на юг по Мотт-стрит. Фрэнк посмотрел на меня, и сказал:

— Он расскажет обо всем Терранове.

— Плевать, — я махнул рукой. — Мы просто встретились после мессы, забыл? В этом, в общем-то, и был план, чтобы, если нас кто-нибудь увидит, никто ничего не заподозрил.

Наконец-то к нам подошел Анастазия. Мы обменялись рукопожатиями.

— Видел, как к вам Мариани подошел, поэтому постоял в стороне, — сказал Альберт. — Ему что-то надо было?

— Нет, он тут тоже случайно, — ответил я.

— Думаешь? — спросил он.

— Уверен, — кивнул я. — Терранова точно не полезет за нами следить, я и так приопустил его недавно. Да и не нужно ему это. Вы как, на своих машинах?

— Я живу в двух шагах, пришел пешком, — ответил Аль.

— Мы на такси приехали, — сказал Костелло. — Пройдемся немного, раз тебе нужно поговорить.

Я сперва хотел спросить, как же жена, они ведь вместе, а потом подумал, что их с Лореттой семейные отношения — не мое дело. Если он согласен поговорить, то это только мне на руку. А она вполне может потом домой на такси вернуться.

— Пошли, — сказал я и затушил сигарету о ботинок, после чего отправил ее в решетку ливневой канализации. Мы двинулись по улице, и так и молчали до тех пор, пока не свернули за первый же поворот.

А теперь пришло время поговорить.

Люди были, но не очень много. Воскресное утро, как ни крути — кто не пошел на мессу, тот может позволить себе поспать подольше.

— Ну, о чем ты хотел поговорить, Лаки? — спросил Анастазия.

— О том, что творится в городе, — ответил я. — О войне.

— И? — повернул ко мне голову Фрэнк.

— Как мне кажется, нам не нужна эта война, — сказал я. — Она вообще никому не нужна, кроме Маранцано и Джо-босса. И если одного из них не станет, то войны не будет. И ничто не будет мешать бизнесу, мы сможем снова спокойно делать деньги.

— Так убери Маранцано, — сказал Анастазия. — Или займемся этим вместе.

— Не получится, — я покачал головой. — Потому что если убрать Маранцано, то кто-то займет его место и продолжит его дело. Бонанно тот же самый — почему бы и нет?

— Бонанно может, — кивнул Фрэнк. — Он из молодых, но уже очень амбициозный. Вполне может, если захочет.

— А он захочет, — кивнул я. — Поэтому, чтобы прекратить войну…

— Нужно убрать Джо-босса, — закончил за меня Анастазия. — И я давно это сделал бы, если бы знал, что меня поддержат. Он забирает половину. Я понятия не имею, куда он девает столько денег, но половину. От всех дел. И тебя тоже прогнуть пытался, помню, Лаки.

— Да, — сказал я. — Он забирает половину. И если убрать Джо-босса, то во главу Семьи должен встать тот, кому хватит воли закончить войну. Маранцано берет меньше, так почему бы ему какое-то время не побыть боссом всех боссов?

Я сознательно вкинул эту тему с «какое-то время». Чтобы у них в головах отложилось, что это не навсегда.

— И кто станет во главе Семьи? — спросил Анастазия.

— Это должен быть Лаки, — проговорил Костелло.

Ну да, мы ведь давно договорились о том, что он поддержит меня, а я в ответ сделаю его консильери, советником. И, в общем-то, мне скорее надо было дать отмашку, сказать им о том, что мы можем поработать вместе.

Анастазия ведь тоже намекал на то, что готов поддержать меня. Но прямо, в отличие от Костелло, не говорил.

— А что, — сказал Альберт. — Ты сможешь, Лаки. Ты умеешь делать деньги, и у тебя в команде полный порядок. Кроме этого Дженовезе, конечно — по слухам он порядочно портил тебе кровь и метил на твое место. Я даже не удивлюсь, если ты рад, что он сейчас на глубине в семь футов.

Фрэнк усмехнулся. Намек на то, что он знает, что происходит на самом деле, и как в действительности умер Вито? Не знаю, но пока что пропущу его мимо ушей.

— Опять же, у тебя эти подвязки с ирландцами, с евреями, с Кубой, — продолжал Анастазия. — Если ты сможешь расширить эти дела, то деньги потекут рекой. А расширить дела у тебя получится, только если ты сам не будешь отдавать половину. Если сам станешь боссом.

Он сам это сказал.

— То есть вы согласны? — спросил я. — С тем, что Джо-босс засиделся, от него много проблем, и пора бы кому-то занять его место?

— Не кому-то, а тебе, Лаки, — сказал Анастазия. — Именно тебе, черт подери.

— Это давно было понятно, — проговорил Костелло. — Все именно к этому и шло.

— Вот и славно, парни, — проговорил я.

— Да, — кивнул Анастазия. — Есть только одна проблема. Никто из нас не знает, где сейчас Джо-босс. После покушения он залег на дно, и оставил вместо себя этого цепного пса, Паппалардо. Не тебя, Лаки, а его.

— Ничего удивительного в этом нет, — проговорил Костелло. — Если бы Джо-босс оставил вместо себя Лаки, то уже через пару недель это была бы не Семья Массерия, а Семья Лучано. Мы ведь все тебя знаем, Лаки.

— Так и есть, — сказал я, остановился, повернулся к ним и спросил. — То есть вы оба согласны меня поддержать?

— Да, — сказал Анастазия.

Костелло только кивнул.

И я был полностью уверен, что после этого разговора ни один из них не побежит сдавать меня Массерии. Не знаю почему — то ли потому что умею чувствовать ложь, то ли потому что в реальной истории они тоже однозначно поддержали Лучано. Значит, по идее, должны поддержать и меня, тем более, что мы связаны. С Фрэнком тем, что я предложил ему должность консильери, а с Анастазией общим бизнесом с Кубой, которой уже принес ему неплохие деньги, а если мы расширимся, то все должно пойти еще лучше.

Но все-таки больше я полагался на настоящую историю. Оставалось надеяться, что я сделал достаточно, чтобы подкрепить ее.

— Тогда, парни, у меня для вас новость. У нас с Маранцано договор.

У Анастазии глаза на лоб полезли, Костелло же потер нос, после чего проговорил:

— Я и сам тебе это хотел предложить. Давно уже.

— Но зачем? — спросил Альберт. — Он ведь помешан на всех этих традициях. Да, берет меньше, но…

— Это на время, — сказал я. — Только на время. Мы даем ему возможность сделать грязную работу. Убрать тех, кто может пойти против меня.

— Как Минео и Ферриньо? — спросил Фрэнк. Он догадался.

— Да, — подтвердил я. — Но пусть это все делает он, нам нельзя убивать членов своей Семьи. Официально нельзя.

— Но если добраться до Джо-босса…

— Вот именно, парни, — сказал я. — Если мы доберемся до него, то вас двоих хватит, чтобы меня объявили действующим боссом, а потом и настоящим. Конечно, будут проблемы с Паппалардо.

— Я их решу, — тут же заявил Анастазия.

И было понятно, каким образом он их решит. Убьет его, да и все.

— Так что, парни, если вы узнаете, где сидит Массерия, сообщите мне, — сказал я. — А в войну с Маранцано особо не лезьте. Я поговорю с ним, скажу, что вы на моей стороне.

— А покушения? — спросил Фрэнк. — Вы стреляли в него, убили Валли.

— Все согласовано, — ответил я. — Будет еще несколько, чтобы Джо-босс окончательно поверил мне. Придумаем что-нибудь, не волнуйтесь. Ладно, расходимся, парни, мы уже привлекаем лишнее внимание. Просто держите ушки на макушке, и держитесь подальше от неприятностей. Договорились?

— Договорились, — ответил Анастазия.

Костелло только кивнул. И мы разошлись в разные стороны. Я отправился к стоянке такси, а они куда-то дальше по улице вдвоем.

Все, теперь мы скреплены договором. И я уверен, что они действительно поддержат меня. Остается только ждать и работать дальше.