Я не мог видеть матери-медведицы, пока она расправлялась со старым волком. Остальные волки убежали в лес, едва услышав её рев. Теперь она вышла из кустов, держа в пасти волчью шею, бросила его около туши и стала рвать на куски, пока от волка не осталась бесформенная масса из мяса, сломанных костей и кусков шкуры. Пока она не вышла из кустов, трое медвежат сидели на вытоптанной траве и орали, потеряв от страха рассудок и не зная, что делать. Когда она показалась, они сначала бросились к ней, потом увидели волка, свисавшего из её пасти, и отбежали назад, мимо туши к краю кустарника, и там сели в ряд, нюхая воздух своими маленькими черными сморщенными носами и глядя то на неё, то друг на друга. Наконец она оставила волка, и они побежали к ней и последовали за нею к краю пруда, где она утолила жажду, а потом зашла в воду и легла так, что только её голова оставалась над водой. Медвежата поплыли к ней и забрались на её спину, усевшись рядом.

И потом мы услышали то, что так ждали – приближение старого медведя. В лесу сломалась сухая палка, потом еще одна. Медведица услышала треск, встала и посмотрела в том направлении, откуда он доносился; медвежата свалились с ее спины и поплыли к берегу. Когда она так сидела, сломалась ещё одна палка, и она понюхала воздух. Ветер от леса дул в её сторону, и она убедилась в том, что запах, который она учуяла, был запахом её мужа, и тогда она прошла по берегу к лесу, чтобы встретить его; медвежата бежали за ней.

– Ха! Мы скоро увидим старого медведя! Он скоро будет пировать на лосиной туше, – шепнул я почти-сестре.

– О, я боюсь! Эта старая медведица так разделалась с волком! Какая она жестокая! Какой гнев был в её сердце! Какой ужасный гнев! – сказала она.

– Бояться нечего! Только проси богов помочь нам, – сказал я ей.

Я говорил очень спокойно, но спокоен не был; моё сердце билось так сильно и быстро, что его пульсация отдавалась у меня в горле. Я наблюдал за кустами по берегу и за тушей, но не видел, чтобы они дрожали, и палки в лесу больше не хрустели. Большой бобёр появился на поверхности пруда прямо за нами, увидел, что мы лежим на его хатке, и громким ударом хвоста, ныряя, окатил нас почти до колен. Шло время. Птицы снова спустились на тушу, начав ругаться за лучшие места. Прошло ещё больше времени, но не появились ни медведи, ни другие животные.

Наконец Голубка сказала:

– Может быть, это не медведь шумел там в лесу.

– Я тоже так думаю. Может быть, это был лось или кто-то ещё, – ответил я.

Солнце собиралось опуститься за горы, но мы не уходили, ожидая всё же увидеть медведя. Но когда солнце миновало большую голую скалу перед нами, мы поняли, что нужно идти, если мы хотим засветло добраться до лагеря. Мы сели в лодку, и я стал толкать её к плотине. Голубка сидела передо мной. Когда мы уже готовились причалить, она внезапно выпрямилась и выдохнула:

– Смотри! Медведи! Там, рядом с тушей!

Я обернулся так резко, что едва не опрокинул лодку; немного воды перелилось через край, прежде чем мы смогли ее выправить. Да, это действительно были медведи, старый медведь, его жена и дети, идущие по берегу пруда к туше; старый медведь, хромая, шел на трех лапах. Перебираясь через бревно, он поскользнулся, его обожженная лапа зацепила землю, и он издал ужасный рёв, такой же, какой мы услышали со стороны болота. Вероятно, ревел он от боли, а не в ответ на призывный рев жены, прыгнувшей на волка.

Я не осмеливался использовать шест. Дул слабый вечерний ветерок, и нас относило не к плотине, а к восточному берегу пруда. Медведи не видели нас; они ни разу не посмотрели в нашу сторону. Прежде, чем мы пристали к берегу, они начали пировать. Когда мы причалили, уже наступила ночь, мы привязали лодку к кустам и прошли к дамбе. Мы старались двигаться медленно и бесшумно, и только оказавшись у склона хребта, мы побежали и не останавливались, пока не оказались в лагере.

Огонь горел только в вигваме моего отца. Подходя к нему, мы не слышали никаких разговоров и вообще никаких звуков, и не знали, что нам делать. Я шепнул Голубке, что надо осторожно заглянуть внутрь и посмотреть, что там делается. Мы так и сделали, и увидели, что все, даже дети, сидят, наклонившись вперед, и мрачно смотрят на костер.

– Ха! Что здесь случилось? – спросил я, откинув полотнище и вместе с девушкой войдя внутрь.

Раздались крики радости и приветствия.

– Вы живы? Вы вернулись? Боги добры к нам! – кричали женщины.

Я повернулся к моему улыбающемуся отцу:

– Что тут происходит? – спросил я его.

– Да ведь недавно, перед закатом, мы услышали подобный грому рев липкого рта там, далеко в долине. Мы ждали и ждали, а вас всё не было! Мы боялись, что вы оба погибли! – объяснил он.

– Только не я! Я продолжал говорить им, что наша магия сильна и что вы непременно вернётесь к нам, – сказал Старое Солнце.

– Если бы это были твои дети, ты бы не был так уверен, – сказала Краснокрылая. Старик не ответил.

– Вы видели главного липкого рта? Вы слышали, как он ревел? -спросил мой отец.

– Да! Да! И видели, как его старая жена убила волка! О, её гнев был чем-то ужасным; я просто дрожала! – крикнула Голубка.

Раз уж она начала, я позволил ей рассказать всё, что мы там видели, пока ели ужин, поставленный женщинами перед нами. Мой отец и Старое Солнце вместе смеялись, когда она рассказала, как старый медведь ковылял по берегу, держа перед собой обожжённую лапу, и как он ревел, когда наступил на неё. Женщины продолжали восклицать:

– О! О! Как ужасно!

Дети были столь напуганы услышанным, что некоторые залезли а колени к матерям.

Старая Краснокрылая хмурилась и стонала все больше, пока рассказ продолжался, и когда он закончился, она выкрикнула:

– Вот! Видите теперь, вы, шаманы, какой ужасной опасностивы подвергаете мою дочь. Моего единственного ребенка, который будем утешением моей старости!

– Я не вижу, что бы она была в какой-то большой опасности, – сказал Старое Солнце.

– Не было! – крикнула Голубка. – О! О! Это был самый замечательный и самый интересный день в моей жизни!

– Ха! Сумасшедшая! Совсем с ума сошла! – пробормоталастаруха.

Наступил следующий день, тёплый и безоблачный. Мы с Голубкой до полудня оставались в лагере до полудня, и прежде, чем мы отправились к бобровому пруду, мой отец и Старое Солнце раскрасили нас священной краской и попросили богов дать нам успех в нашем совершении. Спускаясь с хребта, мы увидели несколько оленей и лосей, а около пруда пасся одинокий старый бизон. Он ни не видел и не слышал нас, потому что мы пробрались вокруг него к дамбе, прошли по ней и вышли на берег к нашей лодке. В ней было много воды. Мы вылили ее и поплыли через пруд. Никаких животных видно не было, и лосиную тушу на дальнем берегу мы тоже не видели. Приплыв к хатке, мы обнаружили, что нашего укрытия из ивовых прутьев там нет – бобры за ночь его утащили до последней ветки. И потом, глядя с хатки на берег, мы обнаружили, что и туши на месте нет; ни оной кости не осталось на вытоптанной траве.

– Что тут могло случиться? – знаками спросила меня Голубка.

– Медведи, а возможно, волки утащили всё в лес, – ответил я, и стал медленно толкать лодку к берегу; выйдя на берег, я велел девушке оставаться на месте. Но она этого не сделала. Она тоже вышла, наполовину вытащила лодку из воды, и последовала за мной к краю кустарника. Он был очень густым. Я не хотел в него входить, но чувствовал, что должен. Я должен был найти остатки туши и вернуть их туда, где они были, на открытое место. Мы нашли место, где животные утащили ее, прошли по следу на некоторое расстояние вглубь леса и увидели, что никакой туши больше нет. Был голый скелет, несколько костей и обглоданная голова без малейшего клочка мяса. Это было для нас большим разочарованием!

Я знаками сказал девушке возвращаться на берег и последовал за ней. Если мы хотели продолжить выслеживать старого медведя, мы должны были убить другое большое животное для приманки. Рядом в лесу был старый бизон. Я решил, что там, где он был, нам он будет бесполезен. Нам нужна была еще одна туша тут, на берегу пруда. Конечно, мы могли бы убить его и перенести мясо сюда по частям, но куски будут маленькими и легкими, и звери утащили бы их в лес, чтобы съесть там.

Мы вернулись к лодке, и я сказал Голубке, о чем думаю.

– Почти-брат, – сказала она, немного подумав, – если мы убьем бизона, не нужно будет нести его мясо сюда; медведи скоро найдут его тушу. И слушай! Мы можем сделать на дереве платформу, чтобы наблюдать за медведями, и будем даже в большей безопасности от их нападения, чем мы были здесь на бобровой хатке. Снизу нам ничего не будет грозить, потому что все охотники говорят, что эти медведи не могут лазить на деревья.

– Почти-сестра, – воскликнул я так громко, что слова мои эхом отдались о леса за прудом, – я поражаюсь твоей мудрости! Когда боги увидели, кто ты, то поместили в женское тело мудрость великого вождя! То, что ты предлагаешь, хорошо; это – почти прекрасный план. Единственный риск – как добраться до этого дерева и уйти от него, но тут надо рискнуть. Пойдём! Пошли, найдем быка!

В течение многих зим и лет моей жизни со мной всегда была память о моей счастливой почти-сестре, её улыбке, когда она услышала мою скупую похвалу. Она ничего не сказала, только улыбнулась, и в ее больших карих глазах было что-то странное и далекое, словно она днём могла видеть то, что мы видим только в ночных снах.

Мы прошли вниз к дамбе, привязывали нашу лодку к кустам и пошли назад, по следу бизона. Он ушёл на некоторое расстояние от того места, где мы его видели, и, когда мы снова увидели его, он приближался к болоту в верхней части пруда. Он щипал траву и виноградные побеги, которые росли тут и там между кустами, его голова почти все время смотрела вниз, и нам не составило труда приблизиться к нему с подветренной стороны. Лука у меня не было, поэтому я знаком попросил почти-сестру стрелять. Она прислонила ствол ружья к дереву и долго и тщательно прицеливалась. Бабах! Бык вздрогнул, дернул головой и согнул спину, сделал два или три прыжка, зашатался, тяжело упал и испустил дух.

На сей раз моя почти-сестра не была столь взволнована тем, что убила быка, но всё же она была рада меткости своей стрельбы. Пока она изучала большое животное, я перезарядил её ружьё, одновременно осматривая ближайшие деревья. Можно было выбирать одно из трёх хлопковых деревьев, между которыми упал бык, и я выбрал одно, к востоку от туши животного, с подветренной стороны, и не больше, чем в тридцати шагах от неё.

– Давай! Нужно быстро сделать всё, что сейчас сможем, – сказал я Голубке. Мы сначала перевернули быка на спину и содрали шкуру с обоих боков, разложив её на земле. Потом мы вынули внутренности и нарезали из шкуры длинные крепкие ремни. Работая, мы не забывали следить за болотом, хорошо понимая, как рискуем; старый медведь был где-то там и мог появиться в любой момент.

Потом мы принесли к дереву множество сухих тонких стволов, которые нашли в соседней сосновой роще. Потом я поднялся на дерево, а девушка подавала мне ремни и стволы, пока я их привязывал, и скоро у нас была прекрасная широкая платформа, надёжно лежащая на двух крепких ветках, и достаточно высоко, чтобы быть вне досягаемости когтей любого безумного медведя. Чтобы сделать это место действительно удобным, я разложил сверху несколько охапок веток бальзамина, которые попросил собрать девушку. А затем, спустившись с дерева, я привязал печень и лёгкие к длинному кожаному ремню и потащил его (девушка с ружьем следовала за мной) через лес туда, где лежала на берегу пруда лосиная туша. Я полагал, что медведи приедут туда в надежде найти немного мяса и, если бы так было, они пошли бы по запаху волочения к новой добыче.

– На сей раз, сказал я девушке, когда мы возвращались домой, – мы не можем не убить старого медведя!

Так же думали мой отец и Старое Солнце, когда мы объяснили им, что сделали.

На следующий день мы с Голубкой снова должны были пойти на охоту. Казалось, что у нас никогда не будет времени сделать то, что мы хотим. Мы хотели пойти на нашу платформу на дереве и караулить медведей; мы хотели часть каждого дня провести у водопада, следя за появлением ПодводногоЧеловека, когда он выйдет из своей пещеры в утёсе. Мы ещё хотели осмотреть долину за водопадом, особенно верхнее озеро, и выяснить, нет ли там врагов. Это было одно из их любимых мест для стоянки, когда они пробирались на нашу сторону хребта, чтобы поохотиться. Если кто-то из них был там, то было очень вероятно, что они обнаружат нас и нападут. Действительно, тяжёлый груз взвалили на наши плечи мой отец и Старое Солнце!

Этим утром я снова взял свой лук и стрелы, так же как и ружьё. Наши лошади, застоявшиеся в лагере, охотно бежали. Сначала мы не могли сдержать их, могли только управлять, так что от лагеря мы направились прямо на хребет, и крутой подъем скоро охладил их. Уже хорошо держа их в руках, мы повернули на восток по склону хребта, двигаясь медленно и внимательно наблюдая за дичью. Мы были почти у внешнего края леса и почти прямо над озером, когда, миновав густые заросли низких сосен, окружавших родник, мне показалось, что я ощущаю слабый запах дыма. Я не был в этом уверен. Я пригнулся к лошадиной шее, чтобы не задеть головой низко растущих ветвей, но когда я выпрямился, то оказался перед большой, недавно сделанной военной хижиной, а недалеко увидел еще одну. Ни над одной из них дыма не было, и я не слышал никаких разговоров. Голубка подъехала ко мне и уставилась на них. Мы увидели, что белка выскочила из дверного проема ближней хижины и уронила изо рта кусочек еды – вероятно, вяленого мяса, что было явным признаком того, что место было покинуто. Всё же мы спешились, испытывая некоторое опасение; держа ружья наготове и внимательно глядя по сторонам, мы подошли к дверному проему ближней хижины и заглянули внутрь. Построена она была весьма тщательно – из сухих жердей, снаружи прикрытых ветками, корой, мхом и всем, что могло прикрыть огонь очага от постороннего взгляда. Внутри хижина была застелена ветками бальзамина, на которых ее обитатели провели ночь. Я посчитал; тут было четыре юноши. Я дал Голубке подержать узду моей лошади и вошел внутрь, ощупал очаг и обнаружил, что угли под золой были еще горячими. А потом между двумя спальными местами я нашел пару изношенных мокасин, расшитых цветными иглами дикобраза. От самого язычка шла полоса в два пальца шириной, с каждой стороны от которой были вышиты круги – жёлтый и красный, которые, как мы решили, были символами Солнца и Луны. Это были мокасины врага – ни в одном из наших племен так не шили, но какого именно врага, мы знать не могли. Мы прошли к другой хижине, которая была намного больше и служила убежищем для двадцати человек. Я позволил Голубке осмотреть её, пока стоял на страже, и скоро она выбежала ко мне, держа ярко раскрашенную и расшитую военную сумку из дублёной кожи, которую она нашла под головой одной из лежанок из веток. Мы расшнуровывали её верх и вытащили роскошный головной убор из хвостовых перьев орла, а потом отделанную мехом и кусками скальпов военную рубашку из тонкой и прекрасно выделанной оленьей кожи. Но это было не всё; на дне сумки девушка нашла мешочек из оленьей кожи, в котором оказалась выделанная и набитая резаными перьями шкура норки, к хвосту которой было привязано чучело ящерицы¸ длиной не более моего пальца. Таких ящериц мы раньше не видели: ее кожа переливалась всеми цветами радуги.

Казалось невозможным, чтобы владелец этих ценных вещей – одежды и священных талисманов – забыл о них и оставил здесь: никакой воин не пошел бы в набег без своих талисманов.

– Этот человек или сошел с ума, или с ним что-то случилось, – сказал я.

– А не может ли быть, что он просто струсил и оставил всё это здесь, чтобы оправдать то, что он оставил свой отряд и ушел домой? – сказала девушка.

– Какая ты умная! – ответил я. – Я полагаю, что ты права. Воины не прячут свои военные наряды и талисманы под лежанкой, они всегда держат их наготове. Ничего не говорит о том, когда владелец этих вещей притворится, что потерял их, может быть, это произойдет сегодня вечером, а может быть, он уже направляется сюда. Постой здесь, я посмотрю, откуда пришли враги и куда пошли.

Я обошёл рощу из толстых сосен и нашёл их след, входящий в долину и уходящийиз неё прямо на север; поэтому я решил, что они не принадлежат к вражеским племенам, живущим по ту сторону гор, а, скорее всего, принадлежат к нашим врагам с равнин юга или востока – Воронам, сиу или племени Пятнистых Лошадей (шайеннам), и идут на север, надеясь обнаружить один из лагерей нашего народа и совершить на него набег. Я сказал себе, что боги, несомненно, охраняли нас: враг, должно быть, спускался в долину или находился здесь, они строили хижины, когда мы застрелили бизона; если бы они в это время исследовали долину, сейчас наши скальпы были бы на их поясах! Эта мысль была не особенно приятной!

Я вернулся к Голубке и сказал о том, что мне удалось выяснить, и что в этот день охотиться мы не будем; наша главная задача в том, чтобы следить за возвращением врага. Если мужчина преднамеренно оставил в хижине свою сумку, то он, я уверен, скоро за ней вернётся.

Мы повторно сели на лошадей и последовали по следу военного отряда к вершине хребта и немного дальше, к северному склону и краю леса. Ниже, отделенная от нас полосой прерии, уходящей на запад к подножию крайних гор, лежала узкая, заросшая густым лесом долина южного притока реки Обрывистых Берегов. След врага шёл прямо вниз через полосу прерии, и я полагал, что одинокий воин не рискнет возвращаться этим путем и предпочтет обходной маршрут, обойдя прерию по краю леса. Мы привязали наших лошадей так, чтобы из прерии их не было видно и сели, чтобы наблюдать за появлением человека.

На этой полосе прерии не было ни бизонов, ни антилоп, только дальше к востоку, где она вливалась в большую равнину, было несколько маленьких стад антилоп и отдельно от них паслось большое стадо бизонов. Ближайшее к нам стадо антилоп, щипля траву, медленно двигалось в нашу сторону.

Не зная, чем заняться, мы открыли сумку, вытащили одежду и талисманы и тщательно их рассмотрели. Я никогда не видел такого красивого головного убора. Я одел его на голову и встал – оказалось, что нижняя часть убора касалась земли. Каждое его перо было совершенством, с белыми кончиками, и к основе было привязано узкой кожаной полоской, украшенной разноцветной вышивкой из игл дикобраза, и с обеих сторон украшенной шестью шкурками белой ласки. Отложив головной убор, я надел военную рубашку и нашел, что мне она подходит по размеру. Я надел головной убор, взял из своего мешочка маленькое зеркальце и полюбовался на себя.

– Почти-сестра, – сказал я, – если бы мы увидели, что одинокий враг, идущий через прерию, выходит к нам, я выйду, чтобы напасть на него, одетый так, как сейчас. Только подумай, как он удивится, когда окажется перед врагом, одетым в его военный костюм!

– Зачем говорить глупости? – воскликнула она. – Конечно, ты так не сделаешь! Как можно одевать одежду с талисманами человека, если выходишь бороться с ним!

– Одену! – сказал я ей. – Если он спрятал всё это, чтобы иметь оправдание для того, чтобы покинуть свой отряд, то он просто трус, и его талисманы больше его не защищают. И как они могут его защитить, если они в моих руках? Пока мы будем здесь, я буду носить его одежду, его норку и ящерицу!

И с этими словами я прикрепил шкурки к нижней части головного убора. Голубка ничего на это не сказала, но я много раз видел, как она бросала на меня укоряющие взгляды.

Каким долгий был для нас этот день, когда мы ждали появление того, что, возможно, никогда и не появится. Мы говорили о том, что нам следовало бы сделать – подстеречь старого медведя и его жену. Надо было покончить с ними прежде, чем мы возобновим наблюдения за Подводным Человеком.

Ближе к вечеру девушка сказала мне:

– Почти-брат, послушай меня, доставь мне радость; сними эту вражескую военную одежду!

– Я не могу отказаться от своих слов, – ответил я. – Если я сказал, что буду носить их, пока я здесь, то так и будет. Ты же хорошо знаешь, что неудача постигает того, кто отказывается от своих слов!

Она ничего на это не ответила. Я погладил вышивку на рубашке. Я глянул на нее, чтобы посмотреть, как она реагирует на мои слова, и увидел, что она внимательно смотрит вниз на склон. Я посмотрел в этом направлении: одинокий воин, которого я и не ожидал увидеть, вышел из кустов, росших по берегам небольшого ручья, и спешил прямо к нам!