Мы не стали тратить много времени, лишь освежевали тушу и выпотрошили её, чтобы мясо оказалось на воздухе и не так быстро испортилось; я вырезал язык и повесил его на дерево, жертвуя Солнцу и прося его помочь нам убить старого медведя. Даже если бы я искал специально, лучшего места для засады я найти бы не смог: недалеко от берега, в тридцати или сорока шагах, была большая бобровая хатка, и с ее крыши мы могли бы наблюдать за медведями, которые придут на запах мяса. Чтобы добраться до нее, не намочив ружьё и одежду, нам нужно было сделать кожаную лодку. Я решил, что лосиной шкуры для этого будет достаточно, и поэтому мы сняли шкуру и отрезали по краям узкие полосы, чтобы использовать их в качестве ремней. Потом мы согнули из ивовых прутьев круглую раму, привязали к ней выгнутый каркас из тонких прутьев (получилось вроде большой чаши) и натянули на это лосиную кожу, привязав её ремнями, заткнули две дырки от стрел, и всё было готово. Потом я нашел длинный, легкий шест, чтобы было чем отталкиваться, мы положили её на воду и сели в неё. Сразу стало понятно, что лодка совсем невелика; от её борта до воды расстояние было не больше моей ладони. Нам нужно было спокойно в ней сидеть, не делать резких движений и двигаться медленно, иначе она бы затонула с нами вместе. Мы поплыли в ней к плотине, там привязали ее к кустам и, довольные тем, что успели сделать, поторопились домой, за хребет, потому что уже надвигалась ночь.

Мы не разжигали очагов днем, чтобы какой-нибудь вражеский отряд, осматривая страну с возвышенности, не увидел дыма. Когда мы прибыли в лагерь, женщины только начали разжигать очаги. Мы увидели, что Краснокрылая вошла в вигвам моего отца, поэтому Голубка вошла туда вместе со мной.

– Никогда я не был так голоден! Поджарь мне по меньшей мере три ребра и дай хороший кусок вяленого сала, – сказал я матери.

Она рассмеялась и сказала, что я могу получить и шесть жареных рёбер, если захочу.

Мой отец послал за Старым Солнцем, чтобы тот присоединился к нашему ужину, и когда я вошел, а отец наполнил трубку и зажёг ее, тот спросил, что сделали за день мы с Голубкой. Я ждал этого вопроса. Я подробно объяснил все, что мы сделали для того, чтобы покончить со старым медведем. Никто не прерывал меня, пока я говорил, но я видел, что то и дело мой отец и Старое Солнце неодобрительно покачивали головами.а Краснокрылую просто распирало от нетерпения высказать нам всё, что она про нас думает. Едва я закончил свой рассказ, как она заорала:

– Медвежий Орел! Старое Солнце! Вы когда-нибудь слышали подобную ерунду? Этот юнец хочет убить старого медведя и при этом рисковать жизнью моего ребёнка! Не позволю! Этот бобровый пруд кишит Подводными Людьми, которые опрокинут их лодку и утащат их на дно! Не позволю! А что помешает раненому медведю, когда он разозлится от раны, и его жене доплыть до хатки и разорвать вас вместе с хаткой в клочки мяса и кучку палок?

– Но старый медведь не будет просто ранен; на таком близком расстоянии я могу послать пулю ему в мозг и убить его. Что касается его жены – пока она до нас доплывет, у нас будет достаточно времени, чтобы перезарядить ружьё. Я не смогу промахнуться и не попасть ей в голову, когда она будет плыть к хатке. А Голубка будет рядом со мной с ружьём моего отца, – сказал я.

Мой отец остановил дальнейшие протесты старухи, подняв руку. Он повернулся к Старому Солнцу и вопросительно посмотрел на него.

– Ну, вот что я скажу на это, – ответил он. – Если они могут дойти до пруда и от него и на них никто не нападет, я думаю, что можно рискнуть. Я думаю, что они смогут убить этот липкий рот. А что касается Подводных Людей, так известно, что они не живут в бобровых прудах; они не могут поставить лагерь на мягком илистом дне.

– Лес на склоне у пруда редкий, если медведи будут там, мы увидим их издалека и вернёмся, – объяснил я.

– Сын мой, – воскликнул мой отец, громко хлопнув в ладони, – возможно, я делаю самую большую ошибку в жизни, но я могу только сказать: я разрешаю вам, тебе и Голубке, осуществить свой план! Я и Старое Солнце проведем для вас нужные церемонии. Мы будем просить богов даровать вам успех. Мы принесём им богатые жертвы. Разумеется, теперь, когда мы курим в их честь священный нах-уак-о-сис, как в прежние времена, они к нам прислушаются.

Старая Краснокрылая уставилась на моего отца, пока он говорил, и когда он закончил, еле выкрикнула, задыхаясь и заикаясь:

– Шаман, делай что хочешь, если это касается твоего сына, но мою внучку не трогай! Она единственный родной мне человек! Там, в бобровом пруду, её поджидают ужасные опасности, нельзя так рисковать!

– Женщина, держи язык за зубами! Стыдись! – прикрикнул мой отец. – Если моему сыну с помощью твоей внучки удастся убить этот липкий рот, не сильно при этом рискуя, не будет ли это лучше, чем если он убьет кого-то из нас, придя ночью в наш лагерь? Наберись храбрости! Иди к себе и подумай, как важно то, что задумал мой сын. И помни, что мы здесь для того, чтобы сделать важное дело, от которого зависит жизнь всего племени черноногих. Да! Иди и думай об этом; молись об этом. Если ты так сделаешь, то я уверен, что утром ты придешь ко мне и скажешь, что если я готов разрешить моему сыну рискнуть для общей пользы, то и ты можешь разрешить сделать то же самое своей внучке.

– Мне не нужно идти, думать и молиться, – ответила старуха. – Ты всегда найдёшь нужные слова и доводы, чтобы убедить меня в том, что для меня так будет лучше. Я сдаюсь. Голубка может пойти с твоим сыном или остаться со мной, как она сама захочет.

– О, бабушка! Конечно, я хочу помогать моему почти-брату убить медведя! – сказала Голубка..

И таким образом этот вопрос был улажен. Но если сердце Краснокрылой было столь же печальным, как её лицо, мокрое от слез, то ей действительно было очень плохо. Её печаль омрачила нам всё удовольствие от ужина.

На следующий день мы с Голубкой не пошли к бобровому пруду, потому что мой отец и Старое Солнце сказали, что медведю нужно время, чтобы найти тушу лося и отведать её прежде, чем мы начнем за ними следить. Вместо этого мы пошли к тому месту за кустами можжевельника, откуда наблюдали за водопадом, очень надеясь, что увидим в этот раз Подводного Человека, который живёт в реке, сделавшей пещеру в утесе. Выдры, как обычно, появились, чтобы поймать рыбу в пруду, и, как обычно, уплыли вниз по течению со своей добычей. После полудня два бобра, очевидно самец-двухлетка и его жена, приплыли вверх по течению в пруд, поплавали по нему, несколько раз выходили на берег и изучали его, а потом попытались подняться к водопаду. Более крупный, самец, поднялся по краю скалы справа от водопада до первой полки, а потом скользнул в воду и ушел в глубину. Поднявшись к поверхности, они подплыли к берегу на левой стороне пруда и сели рядом. Они долго сидели, глядя на водопад, иногда наклоняясь друг к другу и потираясь носами. Судя по всему, это была парочка молодожёнов, которых вождь их клана, который был ниже по течению, выгнал и велел им строить собственный дом. Каждую весну это повторялось во всех бобровых прудах. Число бобров росло, и скоро они бы съели всю пищу по берегам водоёма, и тогда пришлось бы переезжать всему их клану, чтобы строить на новом месте новую плотину и новые хатки.Молодая пара наконец решила попробовать подняться слева от водопада, и снова они поднялись до первой полки, и, оказавшись перед неприступной скалой, снова спрыгнули в воду и стали плавать по пруду вдоль берега. На берег они вылезли там, где был небольшой песчаный пляжик, где мы в прошлый раз нашли следы Подводного Человека. Там они какое-то время передохнули, а потом прошли через небольшой кустарник и стали подниматься по крутому скалистому склону каньона, и там, на полпути к нам, вертикальный гладкий участок скалы преградил им путь. Тогда они оставили всякую надежду преодолеть эту преграду, пошли назад и уплыли вниз по течению.

Было, как я хорошо знал, несколько кланов бобров, живущих вдоль этих двух рек, впадающих в озеро над водопадом, и еще клан в самом озере. Но ни один из этих кланов не был основан молодой парой. Старый и очень мудрый бобёр вначале пошел в верхнюю часть долины, и, поняв, что он не может подняться ни к водопаду, ни по скалистым склонам каньона, возвратился вниз по течению к началу болота, и, пройдя по звериной тропе через лес, прошёл к другому склону, крутому, но проходимому, далеко слева от каньона, и оттуда легко спустился к нижней части нижнего озера. Сын мой, ведь они совершенно беззащитны, и каким мужеством нужно обладать, чтобы отойти так далеко от воды, пройти по лесной тропе, где, как они прекрасно знают, живут пумы, рыси, волки, койоты, росомахи и другие их враги! Я часто думал об этом. И у меня есть мысль на этот счет: может быть, бобры ближе к богам, чем мы, и это боги указывают им путь, а потом защищают от всех опасностей.

Ну, хотя мы и оставались на нашем месте почти до заката, Подводного Человека так и не увидели. Мы могли бы оставаться там до ночи, но это было слишком; мысль о встрече со старым медведем и его женой в самой чаще леса подгоняла нас. Мы мало что могли сообщить нашим людям в тот вечер. Было решено, что на следующий день мы должны пойти к бобровому пруду и наблюдать за медведями, и перед сном мой отец и Старое Солнце рассказали нам многое о том, что мы должны и не должны были делать.

Поскольку все животные, травоядные и хищные, до полудня почти никуда не ходят, особенно летом, мы не уходили из лагеря, пока солнце не стало светить прямо через дымоходное отверстие вигвама. Мы спустились по горному хребту к верхней части озера, и затем очень медленно и осторожно через редкий лес прошли к бобровой плотине, где нашли свою кожаную лодку там, где и оставили. Мы сели в неё, взяв с собой несколько охапок ивовых кустов, и я очень медленно стал толкать шестом, направляясь бобровой хатке напротив лосиной туши. Ещё не доплыв, мы увидели, что с тушей что-то произошло, а подплыв поближе поняли, что она почти наполовину съедена. Я толкал совсем медленно; так медленно, чтомы, казалось, едва двигались, и после долгого плавания наконец причалили к хатке. Голубка осторожно вылезла первой, и, передав ей ружьё и ветки, я привязал лодку к шесту хатки и выполз рядом с ней. Затем, стараясь делать как можно меньше движений, мы сделали из ивовых веток укрытие. Отсюда мы хорошо видели, что осталось от лосиной туши. Верхняя задняя нога была съедена почти полностью, та, что лежала на земле, была хорошо объедена. Все ребра были отгрызены или отломаны от позвоночника. Шея и голова были пока еще нетронутыми. Высокая трава вокруг туши была примята тяжелыми лапами.

Крыша хатки была очень неудобным местом для долгого наблюдения. Сидеть мы не могли, потому что нас было бы видно из-за нашего импровизированного укрытия. Приходилось лежать, при этом палки, торчащие их крыши, врезались в тело, что причиняло сильные мучения. Рядом конструкция была сделана получше – палки были уложены аккуратнее и обмазаны глиной, но через середину крыши должен был проходить воздух. Прижав туда лицо, можно было ощутить мускусный запах бобров и поток выходящего оттуда теплого воздуха. Время от времени мы могли слышать слабое, подобное плачу ребенка хныканье молодняка, когда они облепляли мать и отталкивали друг друга, чтобы добраться до молока. Входы в два или три прохода, ведущих к жилью, находились много глубже, у самого низа хатки, которая стояла на глубине, почти вдвое превышающей мой рост. Пол жилой части, как ты знаешь, всегда находится выше уровня воды. Мать-бобриха, её муж и несколько годовалых детей, которые без сомнения ещё жили с ними, уже начали собирать запасы на зиму; со всех сторон хатки лежали кучи свежих палок – осины, хлопкового дерева, ивы и березы. Как мудры эти бобры! Какой бы долгой и холодной не была зима, каким бы толстым не был лед, они никогда не голодают. Если он проголодался, он плывет к запасу палок, тащит одну в свой дом, обгладывает кору, а оставшуюся голую палку выкидывает.

Недолго мы пролежали на крыше хатки, когда из леса вышли три койота и пошли к туше. Похоже, что недавно они здесь уже были, потому что есть не хотели – они обнюхали мясо, лизнули, потом откусили по маленькому кусочку, а потом подошли к пруду и сделали несколько глотков воды – пить они хотели не больше, чем есть. Все три были старыми самцами. Их новая летняя шерсть заменяла старую зимнюю, которая линяла, и из-за этого выглядели они очень потрепанными. От воды они пошли назад к туше и откусили ещё по несколько кусков – они явно были не в себе, потому что в их желудки больше мяса не помещалось. Но оставлять его они не собирались; они отошли к кустам и легли. Один из них держал голову поднятой, а глаза открытыми, остальные уснули.

Потом появилось множество трех разных видов хищных птиц, которые живут в лесу, их становилось все больше и больше, они облепили всю тушу и галдели, отталкивая друг друга от самых лучших частей мяса. Шум, который они подняли, нам не понравился; было так громко, что мы едва не оглохли. Я шепнул моей почти-сестре, что это привлечёт к туше других хищников.Так и вышло – скоро появилась росомаха с поросшей короткой шерстью мордой, и стала рвать мясо с хриплым рычанием. Птицы взлетели на ветки и оттуда ругались на росомаху.

Койот-часовой разбудил остальных, и они все набросились на росомаху, словно собирались разорвать ее на части. Но когда они подбежали к ней, она, с оскаленными зубами и сморщенной мордой, сердито рявкнула них, и все трое отпрыгнули от неё на безопасное расстояние. Она рявкнула ещё два-три раза, вернулась к туше и продолжила свой пир. Койоты посмотрели друг на друга, осмелели и снова приблизились к росомахе, но она снова развернулась и они отошли на прежнее место, делая вид, что не замечают росомаху, но наблюдая за каждым её движением. Каждый откушенный росомахой кусок наполнял их гневом за утрату того, что они полагали своей законной едой. Но что они могли сделать? Ничего. Они не убегали от росомахи и не осмеливались на неё напасть. Они подняли к небу свои острые носы и пронзительно завизжали, жалуясь на несправедливость всем обитателям долины.

Идущая мимо пума услышала и их, и ругающихся птиц, и пришла посмотреть, что такое там происходит. Она только высунула голову из кустов, как койоты пошли своей дорогой, а росомаха своей, и исчезновение их было быстрее вспышки молнии. Пума посмотрела им вслед, прислушалась к топоту их лап, и затем медленно вышла к туше; её длинный хвост извивался, словно умирающая змея. Подойдя к туше, она внимательно осмотрелась по всем сторонам, в том числе и в нашем направлении. Ее большие желтые глаза ярко светились, но мы хорошо знали, что они лгут – она очень боится людей.

Удостоверившись, что никаких врагов рядом не было – тихий летний ветер дул в нашу сторону – она наклонила голову и обнюхала мясо, потом прошла вдоль туши и обнюхала её всю – от головы до копыт задних ног. Но она ничего не съела, даже не лизнула. Пумы редко едят мясо, которое они находят: они, кажется, предпочитают убивать свою добычу, и делают это достаточно легко. Они бесшумно подкрадываются поближе к оленю или лосю, прыгают ему на плечи и одним ударом вооруженных длинными зубами челюстей или передними лапами ломают ему шею. Но хотя пуме это мясобыло не нужно, она решила, что скоро оно ей понадобится, и стала прикрывать его тем, что могла поблизости найти – палками, упавшими ветками и сухой травой.

Голубка толкнула меня; мы посмотрели друг на друга и улыбнулись, и она шепнула:

– Какую глупость она делает!

– Да. Подожди, появятся медведи, и ты увидишь, как всё это полетит во все стороны, – ответил я.

Пума, должно быть, услышала меня. Во всяком случае, онастановилась и долго смотрела в нашем направлении, дергая головой и нюхая воздух. Потом она вдруг повернулась и посмотрела в кусты выше туши, и мы посмотрели туда же, потому что услышали сухой треск сломанной ветки, а потом ещё один. Потом мы увидели, как кусты заколебались, словно через них шло какое-то большое животное, и наконец из них показался большой медведь, сопровождаемый тремя медвежатами. Ошибки быть не могло: это была жена большого медведя. Когда она подошла к туше, пума, которая была с другой стороны от туши, ушла.

Медведица сперва её не заметила, но когда заметила, её шерсть поднялась дыбом, спина выгнулась, и с сердитым рычанием она сделала несколько шагов, и пума сразу прыгнула в кусты и исчезла. Медведица остановилась, посмотрела на то место, куда убежала пума, обнюхала воздух, чтобы удостовериться, что она действительно ушла, и вернулась к туше; ее шерсть улеглась.

Напуганные сердитым рычанием матери, три медвежонка держались у её ног, близко к пяткам. Теперь они начали играть вокруг туши, а она оторвала кусок мяса от нижней задней ноги и стала раскидывать палки и ветки, которые её прикрывали.

Всё это время я не смотрел на Голубку, теперь посмотрел. Она уставилась на медведицу, сведя брови, сжав губы, крепко сжав ружьё моего отца.

Я наклонился ближе к ней и прошептал:

– Ты боишься?

– Нет! Но почему ты не торопишься прицелиться и застрелить её? – ответила она.

– Нам нужен старый медведь; когда убьём его, попробуем убить и его жену. Наберись терпения, я думаю, что мы скоро его увидим, – сказал я ей.

В любом случае убить медведицу я не мог, потому что она стояла хвостом ко мне. Я не собирался стрелять ни в неё, ни в другого медведя, если не мог прицелиться в голову пониже уха.

Теперь появились пять волков, бегущих по берегу со стороны плотины, и я сразу понял, почему большая часть большой лосиной туши была съедена так быстро; они пировали там так же, как и медведи. Они шли, не отклоняясь ни вправо ни влево, направляясь прямо к мясу. Их вожаком был старый, линяющий серо-белый волк. Я прошептал Голубке:

– Какой сюрприз их ждет, когда они пройдут через тот куст красной ивы!

Ивы закрывали участок берега за три-четыре шага от того места, где пировала медведица. Медвежата играли, так же как и наши дети – двое гонялись за третьим вокруг туши по утоптанной траве. И вот сейчас старый волчий вожак был рядом с ивами, а медвежонок, за которым гнались, проскочил сквозь них и оказался прямо у ног волка, и тот так удивился, что высоко подпрыгнул и плюхнулся в воду у самого берега. Медвежонок споткнулся и перекувырнулся, и, учуяв запах волка, стал громко орать, призывая на помощь мать. Следующий волк развернулся, когда вожак прыгнул в воду, и теперь он вместе с вожаком, уже вставшим на ноги, набросились на медвежонка, который побежал в кусты, и остальные три волка последовали за ними.

Второй волк был теперь ближе всех к медвежонку, который ломился через кусты, и поймал бы его, если бы не старый вожак, который тоже рванулся к медвежонку – он столкнулся с волком и едва не сбил его с ног. Старика это не остановило: он рванулся в кусты, стремясь отомстить всему медвежьему племени, которое так часто отнимало у них хорошее мясо – бизонов, оленей, лосей, антилоп и вообще всё, что им доставалось.

Быстрее, чем я мог хлопнуть в ладоши, старая медведица оторвалась от своей трапезы, услышав, что двое её медвежат, испуганные, бегут к ней со стороны кустов, а третий зовёт на помощь. Она сразу поняла, что делать. Первым прыжком она оставила двоих медвежат за спиной; вторым оказалась на краю кустарника, третьим перепрыгнула его и опустилась прямо на волчьего вожака! Издав громоподобный рев, она ударила его. Мы услышали хруст костей. И затем от болота в верхней части пруда донесся до нашего слуха другой подобный грому медвежий рев, столь громкий и длинный, столь низкий, что заставил нас задрожать! никто не мог так реветь, кроме старого медведя.

– Он идет! – с трудом выдохнула Голубка.

– Да! Смелее! – сказал я ей, не отрывая глаз от кустарника.