Вскоре после сотворения вселенной волк, имевший мех глубочайшего сине-серого цвета – цвета небес, – взял себе в спутницы и подруги желто-коричневую – как земля – олениху. Пара долго бродила по свету и наконец обосновалась на равнине перед священной горой Бурхан-Халдун. Там у них появился первый детеныш – мальчик, которого назвали Батачикан. От него произошли все кочевые народы, сегодня известные как монголы.
Так повествует рассказ о происхождении монголов в удивительном анонимном труде – «Тайной истории монголов», написанной через несколько лет после того, как один из потомков волка и оленихи, по имени Чингисхан (Генгизхан), объединил большую часть своего народа в конфедерацию, завоевавшую самую большую сухопутную империю в человеческой истории. В период своего расцвета она простиралась от Австрии до Кореи и вселяла ужас в сердца всех оседлых народов ойкумены[369]. В Восточной Европе, России и Китае монголы с момента их появления в начале XIII в. запечатлелись в общественном сознании как враги цивилизации. На исламском Ближнем Востоке ситуация ничем не отличалась. С 1219 до 1223 г. языческие армии Чингисхана покорили исламскую Центральную Азию и Иран, произведя беспрецедентные разрушения. Города, отказавшиеся подчиниться монгольскому правлению, стирались с лица земли – после предварительного разграбления, конечно. Население уничтожалось или, если обладало полезными навыками, отправлялось в Монголию. Поэтому население будущей империи быстро научилось не сопротивляться. После первых кампаний последовали новые. В 1243 г. монголы заставили сельджуков Рума стать их вассалами. До 1258 г. была покорена остальная часть Ирана и Ирак, в том числе Багдад, который на протяжении пяти веков считался сердцем исламского мира. Там жители стали свидетелями сцен насилия и убийств, с которыми не могли сравниться даже ранние вторжения франков в Сирию. С этого времени и до 1330-х гг. покоренные земли Ближнего Востока управлялись монгольским ханом – ильханом. Историк Ибн аль-Асир видел в монголах и их хищничестве на восточных землях ислама катастрофу апокалиптических масштабов, сравнимую с ужасами Судного дня. «События… столь ужасны, что на протяжении нескольких лет я избегал даже намека на них. Тяжело говорить о том, что на ислам и на мусульман обрушилась смерть. Увы! Я бы хотел, чтобы моя мать не произвела меня на свет или чтобы я умер, не успев стать свидетелем всех этих бед. …Может быть, род людской не увидит ничего подобного этому событию до преставления света и исчезновения мира, за исключением разве Гога и Магога. Что касается антихриста, то он ведь сжалится над теми, которые последовали ему; эти же ни над кем не сжалились…»[370]
Несмотря на всю апокалиптическую ауру, окружающую монголов, сам успех их нашествия косвенно вел к поражению. Среди многих народов, которых монголы вытеснили со своих территорий, двигаясь на запад, были тюрки-кипчаки, которые осели на юге России, к северу от Каспийского моря. Эти земли были разорены монголами в 1220-х гг., и кипчаки, которые не были убиты или взяты в плен, оказались проданными в рабство. Их тысячами гнали на невольничьи рынки Причерноморья и, что важно, Каира. Именно там султан ас-Салих Айюб приобрел самых сильных из кипчаков для службы в своей личной армии мамлюков-бахри. Эти же войска кипчаков отобрали власть у Айюбидов в 1250 г. и создали свой собственный мамлюкский султанат[371].
В отличие от Айюбидов мамлюкские султаны не создали правящей династии. Иными словами, для мамлюков семья не была, как для большинства правящих домов человеческой истории, неким резервом, из которого выбирались правители. Султанов создавала военная свита. На практике некоторые правящие султаны действительно становились жертвами династического принципа и сыновья становились преемниками отцов на троне. Но теоретически новые султаны должны были избираться из числа самых честолюбивых и талантливых представителей когорты высокопоставленных эмиров. В обстановке мамлюкского дворца талант измерялся способностью пробиться вперед любыми доступными средствами. А значит, в высших эшелонах мамлюкского государства групповщина, дипломатия, интриги и грязные трюки были нормой.
Мамлюки отличались от Айюбидов своим подходом к франкам. Они заняли намного более агрессивную и воинственную позицию, чем наследники Саладина. Это не значит, что они отказались от дипломатии и духовного подхода к джихаду, начатого Айюбидами. Скорее наоборот, они их расширили и даже усовершенствовали. Но дипломатия и религиозные реформы были лишь небольшой частью подхода к франкской угрозе, которая, по мнению мамлюков, требовала быстрого и жесткого искоренения. Для этой политики обещанные блага духовного джихада представлялись шаблонными.
Мамлюки приняли такой подход к франкам по многим причинам. Тот факт, что они являются, в конечном счете, военной кастой, сформированной из профессиональных солдат, изменил для них настрой режима. Как писал один современный историк, прочитавший официальную биографию султана Бейбарса (о котором мы поговорим позже), от этого чтения начинает болеть голова «из-за грохота барабанов и ярких солнечных лучей, отражающихся от брони»[372]. Но режим мамлюков одновременно был более централизованным, чем у Айюбидов, и Египет – особенно Каир – был центром их власти. Это значило, что, в отличие от препирающихся между собой Айюбидов, мамлюкские султаны могли проводить единую политику против франков и режим, по большей части, ее придерживался. К тому же из Каира Сирия виделась обычной провинцией, которой следовало управлять, а вовсе не набором семейных владений, с которыми надо было заигрывать. Кроме того, это была приграничная зона. И если деструктивные политические линии (как военные действия) по отношению к Египту могли заставить султана задуматься, в Сирии всегда был выбор. Наконец, франки были не единственной угрозой в Сирии. Новое монгольское вторжение в Сирию было не за горами, и возможность союза между франками и монголами – постоянным источником тревоги.
Первые годы правления мамлюков в Египте были беспокойными. Султанат оспаривали соперничающие фракции мамлюков, их эмиры и уцелевшие принцы Айюбидов из Египта и Сирии. В процессе этого фракция мамлюков-бахри, захватившая власть в 1250 г., была вытеснена из Египта, а ее люди нашли для себя места при дворах принцев Айюбидов, которые все еще правили в Сирии. Неофициальным лидером изгнанников-бахри был эмир Бейбарс, непосредственно участвовавший в событиях 1250 г. После ряда авантюр он оказался на службе у правителя Дамаска из Айюбидов – ан-Насира Юсуфа. Теперь Сирии угрожали монголы (и чума), и ан-Насир Юсуф и Бейбарс казались ее главной надеждой. В Египте в это время монгольская угроза подвигла мамлюкского эмира Кутуза отбросить все претензии на уважение к протоколу и захватить султанат для себя. В 1259 г. люди могли только гадать, считают себя новые лидеры в Египте и Сирии потенциальными противниками или потенциальными союзниками против общей монгольской угрозы[373].
Первым испытанию подвергся ан-Насир Юсуф. Он решил начать с дипломатии. Временно нейтрализовав франкских врагов перемирием 1255 г., он выбрал этот разумный путь и отправил к монголам – к ильхану Хулагу – своего сына с дарами[374]. Тот был отправлен назад, униженный, принесший в ответ только угрозы. Тогда ан-Насир Юсуф собрал армию. Правда, ненадолго. Хулагу переправился через Евфрат и в январе 1260 г. захватил Алеппо. Его правитель – сын самого Саладина – оказал сильное, но бесполезное сопротивление. Узнав об этом, армия Дамаска распалась. Сам ан-Насир Юсуф бежал в Трансиорданию, где его схватили монголы и впоследствии казнили. Но Бейбарс сохранил присутствие духа, написал султану Кутузу, и тот даровал ему амнистию и разрешил ему и его людям вернуться в Каир, где султан собирал армию, чтобы идти на монголов.
Ситуация в Сирии была очень серьезной. Алеппо пал, Айюбиды пребывали в замешательстве, и в марте 1260 г. пал Дамаск. Местные христиане были воодушевлены присутствием восточных христиан среди монголов и тем, что Хулагу обращался со всеми своими подданными одинаково.
Освободившись от статуса дхиммис, они стали вести себя вызывающе и, говорят, даже заставляли мусульман вставать, когда проходили по городу с крестом. Такова была ненамеренная отповедь на насмешку мусульман над реликвией Истинного креста после победы Саладина при Хаттине – несколькими поколениями раньше.
Что касается франков, их подход к этим событиям был разным. Боэмунд VI Антиохийский (и граф Триполи), к примеру, недвусмысленно связал свою судьбу с монголами, благодаря увещеваниям его тестя – царя Армении. Но лидеры Латинского королевства проявили больше осмотрительности. Два десятилетия наблюдений за монгольскими набегами в Анатолию и Ирак показали им, что угроза со стороны Хулагу вполне реальна, а союзники монголы ненадежные. В отличие от Боэмунда VI франки Акры сохранили благожелательный нейтралитет, пока перед ними шло противостояние[375].
Более тревожными для мамлюков были новости о том, что отряды людей из армии Хулагу совершают набеги далеко на юг. Они ненадолго заняли Иерусалим и угрожали Газе – воротам в Египет. Между тем именно в этот момент, в конце весны 1260 г., Хулагу покинул Сирию и двинулся в Китай. До него дошло сообщение, что его брат, великий хан, умер. Поскольку не за горами был спор о монгольском престолонаследии, он имел более крупные цели и потому оставил Сирию на своего доверенного командира Кетбогу, он же Китбука (который сам был христианином) и небольшие силы. Сговорчивый принц из Айюбидов – правитель Хомса, получил незавидную должность монгольского правителя Сирии.
Мамлюкский султан Кутуз и его эмир Бейбарс теперь знали точно, что делать. Несколько раньше Хулагу отправил посольство в Каир и потребовал полной капитуляции султана – таков был монгольский обычай. Письмо было восхитительно прямолинейным. Это тоже было обычным.
«От Царя Царей Востока и Запада, Великого Хана. Кутузу-мамелюку, бежавшему от наших мечей в эту страну, воспользовавшемуся ее благами и убившему ее правителей. Тебе надлежит знать… что мы – армия Бога на Его земле… Тебе надлежит помыслить о том, что случилось с прочими странами… и предать свою участь в наши руки, иначе ты горько пожалеешь. Нас не смягчают слезы и не трогают причитания. Ты слышал, что мы покорили обширные земли, истребив все народы. Тебе не уйти от угрозы наших войск.
Какая земля защитит тебя? Какая дорога спасет тебя? Тебе не уйти от наших мечей. Наши кони быстры, наши стрелы пробивают все, наши мечи, словно удары молнии, наши сердца, словно камни, и нам нет числа, как песчинкам. Крепости не могут противостоять нам; армии бесполезны в борьбе с нами. Ваши молитвы против нас не будут услышаны. Спасение обретут лишь те, кто молит нашей защиты. …Поспеши же с ответом, прежде чем возгорится пламя войны… Вам грозят ужаснейшие бедствия, твои страны станут пустынями. …А у вас не будет ни достоинства, ни защиты, ни прибежища»[376].
Кутуз все понял. Он приказал немедленно казнить монгольских послов и, в качестве финального акта дерзкого неповиновения, велел прибить их головы к воротам Каира и не снимать, пока они не разложились. У мамлюков тоже были свои обычаи.
Обратной дороги не было. Кампания была объявлена джихадом, и Кутуз призвал всех своих эмиров не зря есть свой хлеб и присоединиться к ней. В конце июля 1260 г. Кутуз и Бейбарс вышли из Египта во главе крупной армии. Они последовали вдоль побережья Палестины, чтобы встретиться с Кетбогой в Сирии. Франкские правители Акры предложили добавить своих людей в помощь армии мамлюков. Кутуз вежливо отказался. Монгольская армия, в которую входили контингенты из Грузии, Армении и даже некоторые союзники Айюбидов, стояла лагерем в Восточной Галилее, в месте, которое называется Айн-Джалут (источник Голиафа) – подходящее название для сражения между армией рабов-мамлюков и монгольским гигантом, ранее никогда не знавшим поражений[377]. Две армии 3 сентября встретились в битве. Когда мамлюки приблизились, Кетбога атаковал, но те держались твердо. Вторая атака едва не обратила их в бегство, но Кутуз мобилизовал своих людей и нанес мощный контрудар. В какой-то момент войска сирийских Айюбидов, служившие монголам, покинули своих хозяев и попросили у мамлюков защиты. Еще до конца дня Кетбога был убит, а его люди бежали с поля боя, не останавливаясь, пока не переправились через Евфрат. Вскоре за ними последовали монгольские оккупационные войска из остальных частей Сирии[378].
Оглядываясь назад, легко утверждать, что это поражение знаменовало прохождение высшей точки господства монголов на Ближнем Востоке. Но мусульмане – современники событий – не могли быть в этом уверены. Монголы продолжали угрожать владениям мамлюков еще много десятилетий, и лишь в 1323 г. был подписан договор с султанами в Каире. До этого момента потомки Чингисхана оставались на заднем плане, являя собой постоянную угрозу, даже когда мамлюки занимались другими делами.
Победа мамлюков при Айн-Джалуте дала непредвиденную удачу Кутузу и мамлюкам: теперь они могли претендовать на Сирию Айюбидов, не завоевывая ее. Султан сразу принялся наводить порядок в сирийских владениях, отправил мамлюкского правителя в Дамаск, где начались погромы христиан. В процессе реорганизации Сирии Кутуз, естественно, использовал Айюбидов, правивших в Сирии до 1260 г. Однако поведение этих лордов во время недавнего кризиса было не всегда идеальным, и Кутузу приходилось учитывать это в своих планах. Непохожая судьба этих эмиров поучительна. Правитель Хамы, преданный сторонник мамлюков, был утвержден в своих правах и даже получил новые земли. Правитель Хомса, сражавшийся на стороне монголов, но в середине сражения переметнувшийся на другую сторону, был вознагражден за своевременное предательство. Он получил свои владения и прощение за сотрудничество с врагом. В Алеппо был направлен принц-беженец из Мосула, чтобы следить за контролируемым монголами Ираком. А правитель Баньяса не угадал с выбором. Его недвусмысленная поддержка монголов привела к казни, правда быстро[379].
Этот поток наград обошел Бейбарса, который обеспечил Кутуза людьми и ценными советами. Источники предполагают, что он надеялся получить Алеппо в качестве награды и был в ярости, когда этого не произошло. Но, возможно, Бейбарсу и не нужен был новый повод для злости на Кутуза. Эти двое были яростными соперниками еще в молодости, и лишь общая угроза со стороны монголов их объединила. Когда же угроза была ликвидирована, союзники вернулись к прежней вражде. Кутуз, вероятно, ощущал некоторую неловкость, потому что довольно быстро удалился из Сирии в относительную безопасность Каира. Но Бейбарс ему этого не позволил. На границе с Египтом Кутуз был убит, и Бейбарс провозгласил себя новым султаном.