Франки, однако, представляли для средневековых мусульман не простую военную проблему. Чтобы проиллюстрировать связанные с ней трудности, приведем рассказ, распространившийся через несколько лет после смерти Саладина, о том, как известный эмир, работавший на преемников Саладина, встретил в Верхнем Египте темнокожего купца и с удивлением обнаружил среди его детей белокожих и очень красивых ребятишек. Эмир спросил купца, его ли это дети, и получил следующее объяснение[265].
Во время правления Саладина купец жил в деревне и выращивал лен. Отправившись, чтобы продать свой товар на рынках, он сначала остановился в Каире и Дамаске, а потом достиг занятого франками города Акра, где взял в аренду магазинчик. Акра находилась у франков с 1104 г., но мусульман туда пускали, тем более купцов.
Однажды по рынку прошла франкская женщина в компании своих соотечественниц, и ни одна из них не носила никаб. Она зашла в магазин купца вместе с пожилой женщиной, вероятно компаньонкой, чтобы купить льна. Купец вспоминал: «Ее красота потрясла меня, и я существенно снизил для нее цену». В результате она пришла опять через несколько дней. Купец был вынужден признаться самому себе, что влюбился в женщину из франков. Обратившись к пожилой женщине, сопровождавшей молодую, он сказал: «Я уничтожен чувством любви к ней». Вместе они организовали тайную встречу, за которую купец заплатил франкской женщине пятнадцать динариев, и она отдала монеты своей компаньонке. Для их встречи купец устроил романтический ужин. На столе было все, что только могла пожелать ее душа: напитки, свечи, сладости. Они ели и пили, а когда наступила ночь, легли спать. Женщина была в ярости, когда он настоял, чтобы они делали именно это и ничего больше. Утром каждый из них пошел своей дорогой.
В следующий раз, когда женщина пришла к нему, стоимость ее компании возросла. Купец заплатил ей, все время сражаясь с внутренним стремлением подчиниться приказам Бога и спасти себя от адского пламени. Но он остался непорочным. При третьей встрече цена опять возросла, и женщина объявила: «Клянусь Мессией, ты не познаешь наслаждение со мной меньше чем за пять сотен динариев. Хотя можешь предпочесть умереть с разбитым сердцем». Купец вернулся в Дамаск с разбитым сердцем и стал торговать рабынями, чтобы развеять чувства, разбуженные в его сердце франкской женщиной.
Спустя несколько лет Саладин отвоевал Иерусалим и принялся брать города вдоль побережья. Купец был послан, чтобы доставить султану рабыню, достаточно красивую, чтобы удостоиться такой чести. И он решил заодно купить рабыню для себя. Сделав это (как читатель мог уже догадаться), купец обнаружил, что купил ту самую франкскую женщину, которая разбила его сердце. Он испытал вожделение и злорадство и с усмешкой напомнил ей, что она в свое время предложила ему себя за пятьсот динариев, а теперь он купил ее всего за десять. В ответ она сразу приняла ислам. Это было настоящее обращение, и купец сразу послал за кади, чтобы заключить с ней официальный брак. Когда тот явился, оказалось, что она уже замужем за франком, и сердце купца снова было готово разбиться. Тем не менее, когда ее стал расспрашивать сам Саладин, женщина объяснила, что любит купца больше, чем мужа, и останется с ним. Насколько известно, они жили долго и счастливо. Конец истории.
У читателей средневековых повествований о крестовых походах – и отдельных современных историй – может создаться впечатление, что жизнь в мусульманских странах соответствовала образам, созданным идеологами священной войны и джихада: два бескомпромиссных извечных врага думали только о взаимном уничтожении. Учитывая, что источники уделяют основное внимание военным вопросам, такое неправильное понимание простительно. Реальность же была другой. Большинство мусульман того времени, вероятнее всего, вообще не общались с франками, а те, которые общались, встречались не на поле боя, а на улицах городов, как соседи, торговцы и т. д. Это не значит, что гражданские контакты между мусульманами и франками всегда были вежливыми. Это говорит лишь о том, что франкско-мусульманские отношения были намного богаче и разностороннее, чем предполагают чисто военные источники[266].
Самый выразительный аспект приведенного выше рассказа купца заключается в его бесспорном коммерческом контексте. Мусульмане и франки были намного теснее связаны в сферах экономики и торговли, чем хотели бы допустить их идеологии. Франки на Ближнем Востоке не прятались за стенами городов и крепостей, к примеру, а устраивались в сельской местности и обрабатывали землю, хотя обычно в селениях, населенных местными христианами, а не мусульманами[267]. А коммерческие интересы часто связывали мусульманские и франкские общины таким образом, что односторонние призывы к священной войне становились неудобными и их легко было игнорировать. Мусульманам, которые испытывали угрызения совести по этому поводу (а целомудренность нашего купца предполагает, что с ним так и было), помогало то, что исламский закон позволял торговлю с неверными, если речь не шла о запрещенных товарах (вино) или экспорте военных товаров (оружие, броня и, в некоторых трактовках, рабы и лошади), которые пошли бы на пользу врагу. Импорт военных товаров определенно разрешался, поскольку был источником таможенных сборов. Учитывая неоднократные (и безуспешные) попытки папства объявить вне закона торговлю с мусульманами, представляется, что она составляла внушительную часть экономики, и христианской, и мусульманской, на протяжении всего периода. Как отметил Ибн Джубайр, говоря о Сирии Саладина (но это применимо и к Аль-Андалусу, и к Сицилии), «одна из удивительных вещей, о которой много говорят, заключается в том, что, хотя огонь разногласий горит между двумя сторонами, христианами и мусульманами, их армии сходятся в сражениях, а мусульманские и христианские путешественники приезжают и уезжают беспрепятственно»[268].
Этому, безусловно, способствовал тот факт, что обмен между франками и мусульманами основывался на узах, существовавших до франкских вторжений, которые расширялись по мере усиления франкского присутствия за Средиземным морем[269]. Итальянские купцы, к примеру, давно были обычными участниками торговли Египта. А Александрия являлась одним из самых многонациональных городов средневекового мира, что было результатом ее связей с Европой, не говоря уже об Азии и Африке. Другие мусульманские торговые города, такие как Альмерия в Аль-Андалусе, Аль-Махдия в Северной Африке и Палермо на Сицилии, были связаны с христианскими портами, в том числе Барселоной, Венецией и Константинополем. Существование общих средиземноморских институтов, таких как торговые постоялые дворы (funduq – араб., fondaco – ит.), обеспечивало безопасное размещение и охрану купцов и их грузов. Экспансия франков на бывшие мусульманские территории укрепила давние и взаимовыгодные торговые отношения, хотя и потребовала их некоторой переориентации. Имеется в виду, к примеру, появление после смерти Саладина Акры, как франкского торгового центра, или постепенный уход норманнской Сицилии от исламских рынков к южноевропейским[270].
Даже самые резкие военные повествования допускают, что война, даже священная война, требует искусного использования договоров и союзов, которые часто имеют экономические последствия. Многие такие договора предусматривают некую форму совместного владения собственностью (munasafa в арабском использовании) или распределение земель, водных источников или урожаев, подтверждая экономическую интерпретацию франкского и мусульманского мира.
Как мы уже видели почти с самого начала, франки гармонично влились в политическую и дипломатическую жизнь Аль-Андалуса, Сицилии и Ближнего Востока. А использование взаимовыгодных союзов и договоров продолжалось даже во время правления Саладина, период которого считается высшей точкой конфронтации между франками и мусульманами. На самом деле такие союзы и договора возникали, несмотря на пропасти, существовавшие между правовыми культурами франков и мусульман. Исламской стороне даже приходилось искать уловки, позволявшие обойти правовые ограничения, скажем, на продолжительность перемирия. С самого начала местная политика почти всегда брала верх над потребностями идеологии. То, что такая дипломатическая активность пошла на убыль после Саладина, больше связано с тем, что мусульмане региона больше не считали франкские государства себе равными, достойными союза, или достаточно грозными, чтобы заслужить постоянное внимание. Однако это не помешало преемникам Саладина поддерживать дипломатические отношения с франкскими соседями, когда этого требовали обстоятельства, политические или экономические[271].
Как и в рассказе купца, торговое взаимодействие подразумевает культурное взаимодействие, и сравнительно легко проследить обмен между мусульманами и франками, изучая товары, которыми они торговали. Западные купцы, как правило, хотели получить обычную восточную экзотику, в том числе специи и медикаменты (такие как перец, имбирь и самую большую роскошь – сахар из долины реки Иордан), текстиль, слоновую кость, золото и фарфор. Они также покупали материалы: краски, стекло, металлы, металлические руды и сырье – к примеру, лен нашего купца. А исламские покупатели приобретали шерстяные ткани, зерно, серебро, дерево, железо и рабов.
Такое взаимное общение видно в языке, что нагляднее всего прослеживается в коммерческих терминах арабского происхождения, вошедших в разные романские языки. К примеру, слова для обозначения «таможни» – douane, dogana, aduana – происходят от арабского слова diwan (слово арабы позаимствовали у персов), которое обозначает расчетную книгу или контору, в которой эта книга находится. Многие из этих слов проникли и в английский язык: cheque/ check – чек (от sakk – кредитное письмо), tariff – тариф (от ta’rif – извещение), не говоря уже о названиях экзотических товаров. Это artichoke – артишок, aubergine – баклажан, caraway – тмин, cotton – хлопок, crimson – кармазин, mohair – мохер, muslin – муслин, orange – апельсин, saffron – шафран, satin – сатин, атлас, syrup – патока, tamarind – тамаринд. Испанцы платили дань монетами, называемыми maravedi – мараведи (от альморавидов, династии, выпустившей прекрасные золотые монеты). Венецианцы чеканили монеты в Зекка, монетном дворе (sikka), недалеко от судоверфи, известной как Арсенал (dar al-sina’a). Франки чеканили монеты по мусульманским моделям, иногда вплоть до арабских надписей. Причем, судя по всему, поток слов был по большей части односторонним. Когда арабские источники используют франкские слова, то чаще всего для обозначения заумных слов из социального словаря, для которых нет эквивалентов. Среди них такие слова, как sarjand (сержант), burjasi (горожанин), biskund (виконт), bayli (бальи) и даже al-raydafrans (король Франции).
Также передача знаний между мусульманами и франками шла в одном направлении. Некоторые франкские лорды покровительствовали созданию новых арабских трудов. В первую очередь это сицилийские норманны, для которых, как мы видели, географ аль-Идриси создал географический трактат, содержавший его знаменитую перевернутую карту. Они также украшали свое изысканное общество арабской поэзией и панегириками. Но норманны всегда называли себя поклонниками Фатимидов (когда не подражали византийцам), так что это покровительство было скорее исключением, чем правилом[272]. Большинство переводов научных и религиозных трудов, имевших место в результате франко-мусульманского столкновения, выполнялось с арабского (или греческого) на латынь, и почти исключительно в Испании и на Сицилии, а не в Леванте. Мусульмане не испытывали необходимости в том, что франкские ученые могли им предложить. Учитывая невзрачное впечатление, произведенное франкской цивилизацией на мусульман, однонаправленный культурный поток никого не удивлял. Природа не выносит пустоты[273].
Средневековые мусульмане узнали о франках в процессе повседневного общения с ними, как бывшие враги, покупатели, соседи и рабы. У нашего купца были франкские рабы, и это было обычной чертой повседневной жизни. В точности так же его франкские коллеги имели мусульманских рабов – как помощников по хозяйству и наложниц. В такой обстановке некоторая степень культурного обмена определенно существовала. Но привести конкретные примеры из наших источников чрезвычайно затруднительно. Культурный обмен варьировался по качеству и направлению в каждом отдельном контексте. Представляется сомнительным, что наш купец и его франкская супруга обсуждали нюансы метафизики Аристотеля.
И наконец, рассказ купца выявляет кое-что относительно взглядов мусульман на смешанные браки и вопросы пола. На самом деле история нашего купца имеет смысл только в литературном контексте, когда франкские города считались весьма возбуждающими местами, где социальные правила, разделявшие мужчин и женщин, ослабевали. Как следует из рассказа, смешанные браки между мусульманами и франками были возможными. Однако удивление эмира относительно цвета кожи детей купца показывает, что они были все же редкими. Из контекста также следует, что франкские женщины считались пагубным искушением для правоверных. И хотя купец вряд ли согласился бы с этим, поведение его дамы сердца говорит о занятии проституцией: требование денег, престарелая «компаньонка», не говоря уже о профессиональном гневе, вызванном целомудрием мужчины. В этом отношении ее обращение в ислам – завоевание, равноценное завоеваниям эмира, расспрашивавшего ее супруга.