Конечно, мусульмане познакомились с франками не как с равными. Некоторые из них имели достаточно много возможностей стать подданными франкских правителей. Положение мусульманских подданных франкских господ в Испании, на Сицилии и на Ближнем Востоке существенно отличалось – и в одной зоне от другой, и в пределах одной зоны[274]. Мусульманско-христианское взаимодействие в этих зонах не было ни историей жестокого угнетения, ни сказанием о мирном и терпимом сосуществовании. Скорее, это была постоянно меняющаяся величина между двумя крайностями, сильно зависящая от окружающей обстановки, конкретного места и политических веяний. Положение подчиненных мусульман лучше всего объясняется так: непредсказуемость и постоянное ощущение, что их время, как терпимое меньшинство, в любой момент может закончиться. Но любые обобщения относительно судьбы мусульман под властью франков являются условными: на каждый анекдот или пример терпимости или нетерпимости, как правило, находится контраргумент.
Каждый район имел свои специфические особенности. Христианская Испания имела самую длительную историю сосуществования с мусульманскими подданными. В результате там возникли новые социальные условия, появившиеся в результате завоевания, иммиграции и обращения. Этих мусульманских подданных называли мудехары, от арабского слова al-mudajjan, означавшего «одомашненный». В противоположность этому христианские подданные мусульманских правителей называли мосарабами, от al-musta’rab, что значит «арабизированный». Эти термины применялись в Аль-Андалусе и не встречались на Сицилии и Ближнем Востоке (несмотря на утверждения некоторых авторов). Франкский Ближний Восток был явлением уникальным, полностью изолированным от остальной Европы. Франки там всегда были национальным меньшинством, а нехватка живой силы – суровой реальностью правителей. Франки на Ближнем Востоке были больше, чем в Испании или на Сицилии, зависимы от местных обычаев и сотрудничества или, по крайней мере, пассивности мусульманского населения.
В основном мусульманские подданные франкских правителей составляли социальный класс, так же как христианские и иудейские подданные исламских правителей: подчиненные мусульмане были, по сути, теми же дхимми, защищенным религиозным подчиненным населением, но в этом случае мусульманским большинством правило немусульманское меньшинство. Это были люди второго сорта, эксплуатируемые, но наделенные определенными правами и обязанностями. Важно отметить, что не делалось последовательных попыток обращения подчиненного мусульманского населения, хотя, конечно, отдельные христиане прикладывали к этому старания. Каноническое право не поощряло этого. Несколько всплесков христианской миссионерской активности, направленной на мусульман (главным образом в Испании), были отклонениями от постоянного курса и не привели ни к чему. Давление на мусульман, направленное на их обращение, было чем-то большим, чем обычное принуждение. К примеру, согласно Ибн-Джубайру, который был на Сицилии в 1184–1185 гг., не было ничего необычного в том, что сыновья или дочери сицилийских мусульман, вызвав гнев родителей, искали убежище в церкви и обращались, чтобы избежать наказания или обвинений. Он также утверждал, что некоторые мусульманские отцы семейств требовали, чтобы их незамужние дочери уезжали с мусульманскими мужчинами как можно дальше от давления и искушений быстро становящейся христианской Сицилии. Хотя некоторые мусульмане действительно принимали христианство по собственной инициативе и даже приобретали определенный статус, многие христианские лорды активно отговаривали их. Возможно, всему виной то, что принявшие христианство рабы подлежали освобождению[275].
Несмотря на все сказанное, жизнь под властью неверных создавала для мусульман много проблем, и не только религиозных. Для многих эмиграция с территории неверных была обязательством, без выполнения которого невозможно обеспечение должной практики ритуалов ислама. Более того, это был акт подражания пророку, который сам эмигрировал из Мекки в Медину, чтобы избежать окружения неверных в городе, тогда бывшем языческой Меккой. Даже поездка на территорию неверных с торговыми целями, вроде той, что бесцеремонно совершил наш купец, для некоторых правоведов была нежелательным актом, и товары, вроде бумаги и тканей, производимые франками, считались подозрительными с точки зрения ритуальной чистоты. Таким образом, франкские завоевания породили не только беженцев, как в ранние дни, но и, когда пыль осела, эмигрантов. Северная Африка и Аль-Андалус были готовыми целями для сицилийцев, ищущих новый дом на мусульманской земле. Во время норманнского завоевания острова в 1090-х гг. на Сицилии, по примерным оценкам, жило около четверти миллиона мусульман, вместе с греками и евреями. Спустя полтора века там осталось около двадцати тысяч. На Ближнем Востоке в 1156 г. обитатели девяти занятых франками деревень вблизи Наблуса эмигрировали в Дамаск, где созданный ими анклав (а также ученые и строгие верующие, которых они привезли с собой) впоследствии сыграл важную роль в религиозной истории города. Возможно, самое красноречивое заявление, описывающее ситуацию, прозвучало из уст старого мусульманина, покидающего Гибралтар в 1309 г. Оно сохранилось в латинском источнике. Старик обратился к христианскому королю Фернандо IV, взявшему город: «Мой господин, почему ты гонишь меня отсюда? Когда твой прадед король Фернандо взял Севилью, он выгнал меня оттуда, и я переселился в Херес, но когда твой дед Альфонсо взял Херес, он выгнал меня, и я поселился в Тарифе, думая, что оказался в безопасности. Твой отец король Санчо пришел туда, взял Тарифу и выгнал меня, и я пришел жить в Гибралтар, думая, что на всей земле мавров нет более безопасного места. Но теперь я вижу, что не могу остаться и здесь. Я отправлюсь за море [в Марокко] и устроюсь в месте, где смогу в безопасности дожить свои дни»[276].
Такая эмиграция, как правило, была выбором элитных групп, правящего класса захваченных земель и придворных и потому составляла небольшой процент от общей численности населения. Большинство мусульман были крестьянами и ремесленниками, которые не могли так просто сняться с места и уехать. Жизнь при франках для них была практически такой же, как при мусульманских правителях. По экономическим и практическим соображениям франки предпочитали свести к минимуму изменения в существующем режиме на землях, которые они завоевали. Они старались поддерживать свой статус правящего меньшинства, но не разрушая фискальные и экономические функции субъектов. На самом деле, если верить Ибн Джубайру несмотря на то, что он видел на Сицилии, мусульманские подданные франков на Ближнем Востоке даже предпочитали своих новых хозяев, которые требовали меньше налогов. «Это одно из несчастий, поразивших мусульман. Мусульманская община скорбит о несправедливости землевладельца-единоверца и рукоплещет поведению своего противника и врага, франкского землевладельца, и привыкает к его справедливости»[277]. С другой стороны, Ибн Джубайр был склонен критиковать несправедливость определенных мусульманских правителей своего времени, и потому к его наблюдениям, сделанным по пути через Сирию, следует относиться скептически[278].
Мусульмане, жившие при правлении франков, оставили нам немного наблюдений о своих хозяевах. Между тем мусульмане, жившие на исламских землях, тоже имели много возможностей наблюдать за франками, и мы можем получить, по крайней мере, представление об общем мусульманском отношении к франкам. Это, разумеется, не беспристрастная этнографическая оценка, но ничем другим мы не располагаем[279]. Представляется, что в большинстве своем мусульманская оценка франков не слишком изменилась по сравнению с той, что существовала до первых актов франкской агрессии на исламских землях (см. главу 1). Ибн Джубайр старался изобразить франков культурной угрозой для мусульман. Франки кружили головы местного населения своими доступными женщинами, фривольными публичными представлениями и детским вероучением. Их легкие обычаи искушали респектабельных мусульман, делали их зависимыми и в конечном счете могли заставить обратиться в христианство.
Для сирийского дипломата и наемника Усамы ибн Мункыза франки были живым доказательством того, что пути Господа неисповедимы. Ведь даже франки могли добиваться побед, несмотря на свое бесстыдство. Значит, так было угодно Богу[280]. Как и некоторые другие мусульманские авторы, Усама отметил разницу между франками, которые провели какое-то время на землях ислама и обустроились там, и новыми пришельцами. Именно с последними следовало соблюдать максимальную осторожность, как, например, с недавно прибывшим рыцарем, который пристал к нему, когда он пытался молиться (в сторону Мекки, естественно) в Иерусалиме во время дипломатического визита. Только вмешательство других франков, знакомых Усамы, помогло от него избавиться. «Они извинились передо мной и сказали: „Это чужестранец, он приехал на этих днях из франкских земель и никогда не видал, чтобы кто-нибудь молился иначе как на восток“». Усама также отмечает, что некоторые франки со временем акклиматизировались и даже стали водить дружбу с мусульманами: «Эти франки намного лучше, чем те, кто недавно приехал из франкских стран, но они исключение, и по ним нельзя судить вообще»[281].
Как и большинство современников, Усама не видел во франках в целом человеческих достоинств, за исключением разве что храбрости, и даже она, по его мнению, была следствием глупости, а не мудрости. За ними было очень интересно наблюдать: великие воины, ужасно боявшиеся хитрости и обмана на поле боя; совершенно безнадежные, когда речь идет о возвышенной стороне жизни; напрочь лишенные уважения к женской чести; фанатичные в подходе к своей неполноценной религии; активно противящиеся слиянию с другими нациями. А в их системах права и медицины не было ничего, достойного заимствования.
Разумеется, отдельные франки, и даже некоторые франкские правители, могли возвышаться на общей массой и вызывать восхищение. Паломник и ученый аль-Харави, работавший на Саладина, был благодарен Ричарду Львиное Сердце за попытку, хотя и неудачную, вернуть его книги и бумаги после того, как они были захвачены в ходе сражения. Он также с благоговением вспоминает свою встречу с престарелым франком, имевшим репутацию благочестивого и крайне набожного человека, посетившего Пещеру Патриархов в Хевроне[282]. Усама, как уже говорилось, имел друзей среди франков Иерусалима – точнее, это были тамплиеры, стоявшие гарнизоном на Храмовой горе. Один из них, привязавшийся к Усаме и назвавший его не иначе как «брат мой», перед возвращением в Европу сказал: «Брат мой, я возвращаюсь в свою страну и хотел бы, чтобы ты послал со мной своего сына. …Пусть он посмотрит на наших рыцарей, научится разуму и рыцарским обычаям. Когда он вернется, он будет по-настоящему умным человеком»[283]. Усама пришел в ужас и вежливо отклонил предложение. Хотя нельзя не задаваться вопросом, что бы получилось, проведи мальчик несколько лет в Европе в качестве гостя и наблюдателя.
Веком позже египетский чиновник по имени аль-Хазандари ненадолго оторвался от записей хроники событий своего времени, чтобы создать краткий этнографический экскурс, посвященный франкам. Но и тогда общее представление о них не изменилось[284]. По мнению аль-Хазандари, из всех известных ему народов франки были прискорбно ограниченными. Пять вещей в исламском мире казались им особенно удивительными: чернокожие люди, которых они раньше никогда не видели и которые, по их мнению, таят зло против них; верблюды, система мамлюков, в которой раб может стать принцем; полигамия и официальный допрос свидетеля в суде, в отличие от использования свидетельских показаний соседей, данных священникам или монахам. Все перечисленное было обычными чертами мира аль-Хазандари и одновременно постоянными источниками восхищения для франков. Так же как в рассказе аль-Бакри о франкском христианстве, созданном несколькими веками раньше, здесь ощущается сожаление аль-Хазандари. Подобных рассказов (хотя и не таких существенных) еще много, но и без них можно сделать вывод: из литературных свидетельств очевидно, что, несмотря на повысившуюся оценку отдельных нюансов франкской культуры и общества, долгая конфронтация мусульман и франков не слишком изменила их первое впечатление друг о друге. Так же как Усама отклонил приглашение послать своего сына на учебу в Европу, все это было историей упущенных возможностей.