К концу 1788 года мировоззрение большинства парижан изменилось. Они еще не разделяли всех тех убеждений, которые возобладают среди революционеров к концу 1789 года и которые в течение следующих пяти лет перерастут в радикальный республиканизм, поскольку эти убеждения также возникнут в ответ на конкретные события. Но опыт, накопленный за четыре предшествующих десятилетия, подготовил парижан к свержению режима в 1789 году.
Мы в подробностях рассмотрели ход событий и их восприятие в том виде, в каком они были представлены в информационной системе Парижа XVIII века. Абстрагируясь от этих деталей, можно сказать, что революционный темперамент состоял из следующих элементов.
Ненависть к деспотизму. Парижане ощущали угрозу со стороны произвола, в первую очередь сосредоточенного в руках министров и полиции, а не короля, – произвола, который принимал различные формы, такие как патрулирование улиц солдатами, внесудебные ордера на арест и принудительная регистрация королевских указов. Хотя 14 июля 1789 года в Бастилии содержалось всего семь заключенных, а нападавшие отправились туда, чтобы захватить оружие, в коллективном воображении она представала высшим символом деспотизма. Безусловно, значение термина «деспотизм» было изменчивым, несмотря на попытки Монтескье прочно закрепить его в политической теории и его постоянное использование в парламентской риторике. Это понятие могло применяться к любому предполагаемому злоупотреблению властью, например к ограничениям на торговлю, налагаемым гильдиями, власти Парижского медицинского факультета над врачами и господству Французской академии в области словесности. Но в 1789 году «деспотизм» стал призывом к оружию, потому что этот призыв был направлен против важнейшей цели – власти правительства, воплощенной в Бастилии.
Любовь к свободе. Положительной стороной ненависти парижан к произволу власти выступало желание быть свободными от угрозы ее вмешательства в их жизнь. Слово «свобода», как и «деспотизм», может иметь несколько значений в зависимости от контекста его употребления. К 1789 году оно все чаще употреблялось в единственном, а не во множественном числе, – в последнем случае обычно говорилось о «свободах», которыми пользовались провинциальные штаты. Вместо того чтобы понимать свободу как привилегию (частное право, которое благоприятствует одним за счет других), парижане стали воспринимать ее как право, принадлежащее каждому (общее право, которое в равной степени распространяется на всех граждан). Свобода означала свободу действий и высказываний, когда можно не опасаться полицейских шпионов и внесудебных ордеров на арест, читать независимые газеты, не стесненные цензурой, и когда соблюдаются законы, установленные гражданами, а не провозглашенные Версалем.
Верность нации. Унижение Франции на международной арене, особенно во время Семилетней войны, вызвало отвращение к Версалю. Парижане пришли к убеждению, что нация должна сама распоряжаться своей судьбой, что нация является источником законной власти и что они обязаны быть верными нации как граждане, а не как подданные. Поэтому они отстаивали право на равное участие в осуществлении суверенитета, который, по их мнению, принадлежит французскому народу, а не разделен между сословиями или сосредоточен в руках короля. Парижане воплощали этот принцип со страстью, высказываясь и ощущая себя как патриоты. Émotions populaires (массовые волнения), которые провоцировали насилие на улицах, проникались ощущением сопричастности общей – национальной – судьбе.
Возмущение порочностью аристократической элиты. Выступая против привилегий знати в целом, парижане направляли основную часть своей враждебности на сильных мира сего (les grands) – высшую аристократию и сверхбогачей. Они считали придворных паразитами, населяющими чуждый мир роскоши и порока. По мнению парижан, разложение и деспотизм были составляющими одной системы, которая отбирала ресурсы у простых людей и распространяла коррупцию по всему политическому организму.
Приверженность добродетели. Идеал добродетели служил позитивным дополнением к презрению, вызываемому падением аристократических mœurs (нравов). Парижане ценили личную неприкосновенность, привязанность к домашнему быту и благотворительность (bienfaisance). Превознося добродетель как руководящий принцип своей личной жизни, они особенно почитали ее как силу в общественных делах. Добродетель вдохновляла граждан на приверженность делу нации и была главным качеством, которого они требовали от своих лидеров. Как правило, это качество было грубоватым, о чем свидетельствовали такие идеальные типы, как квакеры, американские фермеры, благородные дикари или швейцарцы, – однако, по меньшей мере потенциально, добродетель была присуща всем, даже дворянам и священникам. Прежде всего она обладала патриотичностью.
Морализаторство. Парижане откликались на сентиментальные призывы, в которых превозносилась добродетель и осуждался порок. Осуждение стало рассматриваться как патриотический долг, а остроумие – как признак аристократической светскости. Вольтерьянские насмешки, безусловно, оставались мощным оружием, особенно в нападках на религиозный догматизм. Тем не менее сам Вольтер в деле Каласа задал тон морального негодования, а Руссо обратил моральную страсть против вольтеровского идеального типа mondain (светского человека). В итоге слезы оказались сильнее смеха, а среди публичных фигур Мирабо затмил Бомарше.
Разочарование в монархии. К концу 59-летнего правления Людовика XV парижане утратили веру в сакральность этого монарха, который в силу личной безнравственности в буквальном смысле утратил королевскую хватку. Поскольку Людовик не отказывался от своих любовниц, он не мог получить отпущения грехов, причаститься и исцелять собственным прикосновением подданных, страдающих от «королевского недуга» (золотухи). Во время болезни Людовика, случившейся в Меце в 1744 году, парижане продемонстрировали свою любовь к королю, но тот затем во многом утратил контакт с ними. После 1745 года Людовик избегал появляться в Париже и даже приказал построить объездную дорогу, чтобы огибать город стороной во время своих поездок из Версаля.
Во многом отвращение к Людовику XV было вызвано дурной славой его любовниц. Хотя в целом парижане не находили ничего предосудительного в самом факте существования королевских возлюбленных, они были потрясены все более дурными мифами, которые их окружали. Связь короля с сестрами де Нель воспринималась как инцест, мадам де Помпадур была простолюдинкой, не подходившей для короля, мадам Дюбарри и вовсе была проституткой, а сверх того еще и предполагаемый «гарем» в Оленьем парке Версаля. После смерти от оспы, подхваченной якобы во время секса с юной особой, доставленной королю его камердинером, Людовик XV воспринимался как скабрезный старик.
Людовик XVI, напротив, считался импотентом – по меньшей мере в течение первых семи лет своего правления, когда ему не удавалось зачать детей. Хотя новый король снова прикасался к больным золотухой, харизмы у него не прибавилось, а постоянную смену министров сопровождали слухи, что его презирают за непоследовательность и некомпетентность. Мария-Антуанетта тоже стала жертвой слухов, которые выставляли ее развращенной, особенно после истории с бриллиантовым ожерельем. Ненависть публики к королеве усугубляла десакрализацию, которая подорвала власть монархии и легитимность политической системы.
Вера в силу разума. Утратив веру в сакральную власть короля, парижане обрели веру в способность человека разгадывать законы природы (под словом «человек» здесь понимается мужчина, поскольку мир науки был исключительно мужским, за исключением некоторых выдающихся женщин, таких как любовница Вольтера мадам дю Шатле). В начале XVIII века Ньютон продемонстрировал, что все тела движутся в соответствии с невидимой силой, именуемой гравитацией. Революция в химии показала, что в мире действует множество таких сил. Парижанам, считавшим, что мир состоит из четырех элементов – земли, воздуха, огня и воды, – Лавуазье как будто продемонстрировал, что человек может превращать воду в воздух. Братья Монгольфье использовали часть этого воздуха, чтобы человек смог полететь. Франклин показал, что человек может укротить молнию – природное явление, за которым скрывается невидимая сила электричества. Увлеченность наукой в 1780‑х годах убедила парижан – по крайней мере на какое-то время, – что человек способен вылечить любые болезни и даже ходить по воде. Казалось вероятным, что он сможет открыть законы, управляющие обществом, и, как утверждал Кондорсе, приспособить их к новому порядку самоуправления.
Отчуждение от церкви и тяготение к Просвещению. Моральный авторитет католической церкви пострадал от разногласий между янсенистами и иезуитами. Глубокие симпатии к янсенизму испытывали не только сторонники парламента, но и обычные люди, откликнувшиеся на духовный призыв янсенистских «конвульсионеров». Поддерживая преследование янсенистов высшим духовенством, государство оттолкнуло от себя многих парижан и не вернуло их лояльность, когда запретило орден иезуитов. Напротив, такая политика усилила давнюю склонность к антиклерикализму, недовольство богатством и властью высшего духовенства тем временем нарастало, а Вольтер занял позицию морального авторитета в деле Каласа.
Несмотря на все различия между ними, Вольтер и Руссо возмущались несправедливостью и апеллировали к принципам, основанным на эмпирических представлениях о познании, которые популяризировала «Энциклопедия». «Философы» занимали в целом видное место в общественной жизни, распространяя светские ценности, такие как терпимость, свобода и равенство перед законом. Трудно судить, насколько глубоко эти ценности проникали в общество, однако они, безусловно, подорвали приверженность ортодоксальным верованиям среди образованных классов, включая многих дворян и даже священников. Каковы бы в итоге ни были их убеждения, парижане осознавали, что живут в эпоху «философии» или «света» (lumières) – эти слова нередко появлялись в дневниках и газетах того времени задолго до того, как затем они будут употребляться в виде формулировки «эпоха Просвещения» (le siècle des Lumières) в истории культуры.
Политическая активность и сопротивление налогообложению. В начале XVIII века парижане в целом придерживались мнения, что политика – это дело короля, le secret du roi. К 1789 году они стали участвовать в политике не напрямую, а через механизм обратной связи в виде «общественных шумов», благодаря которым их слышали в Версале. После 1749 года министры стали все больше прислушиваться к общественному мнению, когда оно сыграло решающую роль в падении Морепа. Во времена Тюрго и Неккера они писали тщательно продуманные преамбулы к королевским указам, чтобы обосновать свою политику перед публикой. В «Докладной записке» Неккера, вышедшей в 1781 году, была раскрыта «тайна короля» в бюджетной сфере. После этого и до конца правления Людовика XVI государственные финансы являлись предметом общественного обсуждения.
Совокупный рост государственного долга, происходивший в период от Войны за австрийское наследство до Американской войны, сделал неизбежным повышение налогов, и споры по поводу налогообложения предстали в виде конфликтов между Парижским парламентом и короной. Один и тот же сценарий – парламентские ремонстрации, заседания под председательством короля, высылки и аресты – повторялся, обостряя понимание парижанами политического конфликта. Всевозможные налоги усугубляли тяготы бедняков, и все группы населения возмущались ими как несправедливыми, неравномерными и даже ненужными, поскольку эти налоги часто понимались как необходимые для покрытия «хищений» в Версале. Парижане не выражали глубокой приверженности парламенту, однако государственный переворот, совершенный Мопу в 1771 году, который сопровождался появлением огромного количества памфлетов, привел к изменению их взглядов. Теперь парижане стали осознавать себя «гражданами» и «патриотами», объединившимися в оппозиции к деспотичному правительству. Государственный долг спровоцировал еще более серьезный кризис в 1787 году, когда Калонну не удалось склонить на свою сторону общественное мнение при помощи программы реформ, которая включала новые налоги. Парижане восприняли его программу как очередную угрозу деспотизма, в то время как направленная против Калонна публицистика повторяла темы памфлетной «Мопуаны» 1771–1774 годов. Разгон парламента правительством Бриенна – Ламуаньона в 1788 году выглядел как повторение деспотизма кабинета Мопу – Терре семнадцатью годами ранее. Когда парижане вышли на улицы, а остальные французы подняли восстания по всему королевству, они поддержали требование парламента о созыве Генеральных штатов. Но люди не содействовали самой власти парламента и отказались от нее после того, как в сентябре 1788 года парламент принял формат Генеральных штатов образца 1614 года, который благоприятствовал привилегированным сословиям.
Столкновение с насилием. Парижане часто подвергались насилию, в основном со стороны государства, в таких формах, как повешение, обезглавливание, порка кнутом и колесование приговоренных. В периоды политических кризисов войска патрулировали город с сомкнутыми штыками и неоднократно открывали огонь по толпе. Та, в свою очередь, сама совершала насилие, как это было, например, во время давки и избиения зрителей после фейерверков 13 февраля 1749 года и 30 мая 1770 года – официальных réjouissances (радостных празднований), от которых остались воспоминания о массовой гибели людей. Кроме того, в коллективной памяти сохранялись сцены, когда массы выступали против властей, в особенности восстание 23 мая 1750 года, спровоцированное слухами о том, что полиция похищает детей, и Мучная война 3 мая 1775 года, вызванная верой в заговор. В обоих случаях мятежники на короткое время захватывали контроль над Парижем, взяв верх над полицией.
Распространенный термин для обозначения беспорядков – émotions populaires (народные волнения) – наводит на мысль о коллективных страстях. Многие такие события были спровоцированы катастрофическим повышением цен на хлеб, которое противоречило широко распространенным представлениям о его справедливой стоимости, а в других случаях беспорядки совершались в карнавальной манере, которая включала «суд» над чучелами министров и их сожжение. Сожжение соломенного чучела Калонна 1 октября 1787 года едва не спровоцировало бунт, а схожие действия в отношении муляжей Бриенна и Ламуаньона в августе и сентябре 1788 года переросли в восстания, в результате которых погибло много людей. Беспорядки 27–28 апреля 1789 года, направленные против мануфактурщика Ревейона, которые также начинались в карнавальной манере, но затем сорвались в насилие, продемонстрировали уязвимость Парижа накануне открытия Генеральных штатов. Несмотря на то что войска восстановили порядок, французская гвардия все больше сближалась с населением города, и многие гвардейцы присоединились к толпе, которая направилась к Бастилии 14 июля, когда цены на хлеб достигли нового пика. Штурм Бастилии не был отклонением от нормы. Это событие вписывалось в определенную модель, предполагавшую, что парижане были знакомы с насилием и даже приветствовали его, когда казалось, что другого выхода из политического кризиса нет.
На протяжении четырех с лишним десятилетий (1748 год просто выступает удобной отправной точкой для нашего повествования, хотя коллективная память уходит корнями вглубь веков) события и совокупные отклики на них формировали революционный темперамент. Этот процесс полностью завершился к концу 1788 года. Несмотря на широкий спектр проблем и различные течения в общественном мнении в предшествующие десятилетия, 14 июля 1789 года парижан объединяла общая решимость вмешаться в ход событий и взяться за дело – за насилие.
Хотя все эти элементы участвовали в формировании революционного темперамента, результат оказался бо́льшим, чем сумма его составляющих. Помимо общепринятого значения «гнев», Оксфордский словарь английского языка дает еще одно определение слова temper – «закалка». Она выступает результатом определенного процесса, как материального («степень твердости, эластичности или стойкости, придаваемая металлу, особенно стали, путем закаливания»), так и морального («актуальное состояние или настрой ума или чувств»). Совершить закалку – как при производстве металла, так и при установлении какого-либо «настроя» – значит довести ингредиенты до определенного состояния.
Процессом, который сформировал революционный темперамент, было ознакомление с информацией о событиях – сегодня мы употребляем слово «новости» (news), а парижане XVIII века использовали слово nouvelles. Сообщения о событиях обычно не ограничивались коротким промежутком времени, а растягивались в новостные циклы, которые поддерживали интерес публики благодаря непрерывному сюжету. Например, парижане узнали, что принц Эдуард пытался свергнуть английского короля – удастся ли ему это сделать? В новостных бюллетенях сообщалось, что принц потерпел поражение и чудом бежал из Шотландии – что же будет дальше? Ходили слухи, что он игнорировал попытки Людовика XV убедить его покинуть Францию в соответствии с условиями мирного договора 1748 года, затем принца схватили возле парижской Оперы, а впоследствии видели в разных частях Европы. К этому моменту сюжет был исчерпан, цикл подошел к концу. Аналогичным образом все судебные «мемуары» по делу Гезмана выступали частью сюжета, который привлекал внимание публики на протяжении многих месяцев. Интерес публики к делу о бриллиантовом ожерелье и делу Корнмана проявлялся по одной и той же схеме: череда шокирующих разоблачений и неожиданных поворотов, закончившихся вынесением вердикта парламентом.
Парламент сам по себе генерировал новостные циклы, споря с правительством по таким вопросам, как налогообложение и отказ от причастия, что заставляло публику гадать о последующих действиях: состоятся ли более радикальные ремонстрации? или заседание под председательством короля? или аресты и ссылки? Эти сюжеты разворачивались одинаковым образом, перекликаясь друг с другом и поддерживая коллективную память. Такие разрозненные эпизоды, как аресты принца Эдуарда и д’Эпремениля – и в том и в другом случае все было совершено публично, с чрезмерным применением военной силы, – затрагивали одну и ту же струну. А взаимное усиление этих историй усугублялось очернением ключевых действующих лиц, поскольку, как говорят сегодня, имена создают новости, и негодование по поводу злоупотреблений властью кристаллизовалось вокруг злодеев. После того как авторы сотен памфлетов облили их грязью, эти злодеи начинали олицетворять абстрактную идею – деспотизм. Памфлеты придали ей движущую силу, и она распространялась по всему Парижу и воспроизводилась по мере того, как один злодей из пасквильных сочинений сменял другого.
Королевские любовницы выступали чередой воплощений родственного мотива – непомерных трат и безнравственности при дворе. Сама королева стала примером этого представления, которое, наряду с обвинениями в вероломстве министров, использовалось для объяснения дефицита казны. В атаках на Бриенна повторялись сюжеты нападок на Калонна, которые, в свою очередь, воспроизводили инвективы в адрес Мопу. «Мопуана» 1771 года повторилась в 1788 году. Одни и те же темы транслировались и в подстрекательских ритуалах наподобие «суда» над чучелами Терре и Ламуаньона и их сожжения. За карнавальным разгулом следовало насилие, которое тоже выступало частью одной и той же основной истории – протестов публики против деспотизма и хищений в Версале.
Как только эта главная идея укоренилась в общественном сознании, она не оставила места для мнений, благоприятствующих правительству. Министры от Машо до Бриенна, несомненно, предлагали прогрессивные реформы и выпускали памфлеты в их поддержку. Различные течения общественного мнения по самым разным вопросам можно проследить с середины века до начала революции. Однако разногласия в конце концов были сметены волной возмущения правительственным деспотизмом. Парижане были убеждены, что сама система прогнила, что она утратила свою легитимность, и в 1789 году были готовы ее свергнуть.
Полагаю, что этот тезис может быть подкреплен тщательным изучением тогдашних описаний событий в ходе долгого и медленного погружения в источники, напоминающего маринование. Но здесь возникает одна проблема, поскольку мы используем эти описания как свидетельство и того, что именно произошло, и того, что люди думали о происходящем. Я попытался показать, как восприятие событий отражается в рассказах о самих событиях, и это вызывает проблемы интерпретации. Во многих случаях свидетельства прямолинейны. Марвиль и Арди, сообщая о том или ином событии, часто пересказывают, что о нем говорили люди. Они рассматривали распространение слухов: «общественных шумов», многочисленные переиздания памфлетов, реакцию аудитории на публичные выступления, восприятие прокламаций и массовый ужас перед такими бедствиями, как давка на праздновании бракосочетания дофина с Марией-Антуанеттой в 1770 году. Разнообразные сообщения создавали общее впечатление, а очевидная взаимосвязь событий укрепляла убежденность парижан относительно общего хода современной им истории.
Тем не менее любое описание было субъективным, а степень их интерсубъективности определить непросто, хотя это и относится к истории, которую я попытался рассказать. Предвзятость обычно поддается выявлению. Например, симпатии Арди к янсенизму и его страх перед восстанием контрастируют с антиклерикальным радикализмом Луи Метра́ (или автора издаваемого им бюллетеня), а совершенно иную позицию занимает разуверившийся в суете этого мира Пидансэ де Майробер, ключевой автор «Тайных заметок». Можно также сделать поправку на различия в характере повествований. Маркиз д’Аржансон, рассматривая те или иные события в своем личном дневнике, проявлял интеллектуальную утонченность, которая полностью отсутствует в подпольных газетах, а Рюо в письмах к брату выражал презрение к монархии словами, которые никогда не могли появиться в печати. Несмотря на то что нам многое известно о нувеллистах, мы не можем отследить, какими путями информация попадала в такие издания, как Correspondance littéraire secrète («Тайная литературная корреспонденция»), Correspondance secrète, politique et littéraire («Тайная политическая и литературная корреспонденция») и в газету, которая позднее выходила под названием Correspondance secrète inédite sur Louis XVI, Marie-Antoinette, la cour et la ville, de 1777 à 1792 («Неопубликованная тайная переписка о Людовике XVI, Марии-Антуанетте, дворе и городе с 1777 по 1792 год»). В «Церковных новостях» политика рассматривалась с вполне янсенистской точки зрения, в отличие от заграничной франкоязычной прессы, в особенности «Лейденской газеты», которая пыталась придерживаться нейтральной позиции. Из-за этих различий источники нельзя сводить воедино, и они требуют осторожного обращения.
Более того, их количество ограничено. Мне в значительной степени приходилось полагаться на такие документы, как переписка Марвиля и дневник Арди. Но, сколь бы насыщенными ни были эти источники, они представляют собой исключительные памятники, и даже если на помощь им придут 36 томов «Тайных заметок», не факт, что они выражают реакцию на происходящее среднестатистических парижан. Тем не менее важные события затрагивали всех. Представляется вероятным, что подавляющее большинство парижан видели полет воздушного шара, слышали провозглашения мирных договоров и знали о восстаниях наподобие бунта рабочих Ревейона и протестов против похищения полицией детей. Париж функционировал как гигантская эхо-камера «общественных шумов». Несмотря на несовершенство свидетельств, мы все еще можем уловить основные настроения этой коммуникационной системы и установить, какие события запечатлелись в коллективной памяти.
Именно поэтому я посчитал важным сосредоточить свой анализ на уровне информационных потоков. Вместо попыток вывести коллективное сознание из функционирования экономики или структуры социальной системы я полагаю целесообразным проследить, как складывалось общественное мнение в ответ на «общественные шумы» и все иные сообщения о событиях. Изучая Париж как раннюю форму информационного общества, можно составить повествование о событиях, пережитых горожанами, и показать, как этот опыт, накопленный за четыре десятилетия, объединился в формировании революционного темперамента.