От третьего сословия к «палате общин» и Национальному собранию – эти названия транслировали мощный посыл, но можно ли было преобразовать его в силу, которая остановит огонь из ружей? После восстания, жертвой которого стал дом Ревейона, вооруженные люди в Париже были повсюду, причем их становилось все больше, поскольку власти направляли в город все новые полки солдат, которые патрулировали улицы и стояли на рыночных площадях с примкнутыми штыками. Слухи о насильственном военном вмешательстве циркулировали по Парижу в течение нескольких недель, и 20 июня казалось, что город вот-вот взорвется.
19 июня большинство представителей духовенства проголосовало за то, чтобы присоединиться к Национальному собранию, но тем не менее воинственная группа дворян из второго сословия отказалась уступать. Еще более зловещим сигналом послужило то, что 20 июня граф д’Артуа, несколько принцев и архиепископ Парижа уединились с королем в близлежащем к столице замке Марли. Именно туда удалился из Версаля Людовик, все еще охваченный горем из‑за смерти дофина. Согласно сообщениям, которые достигли Парижа два дня спустя, д’Артуа и компания убедили короля отправить в отставку Неккера и распустить Генеральные штаты[967]. Они были готовы применить силу, прежде всего иностранные войска – в основном немецкие и швейцарские, – которые стояли лагерем на Марсовом поле и не испытывали симпатий к французским радикалам.
Не подозревая об этой угрозе, утром 20 июня депутаты прибыли на сессию Национального собрания, однако обнаружили, что вход в помещение закрыт, а вокруг зала заседаний расставлены солдаты. Байи, председатель собрания, получил записку от церемониймейстера Дре-Брезе, в которой говорилось, что король запретил любые заседания до проведения своей аудиенции 22 июня. После этого Байи повел депутатов в зал для игры в мяч (Jeu de Paume) – этот королевский теннисный корт располагался неподалеку, на улице Сен-Франсуа. Там они постановили, что никакая сила не помешает их встречам, а Национальное собрание находится в любом месте, где они собираются. Затем, единогласно поддержав это решение, депутаты поклялись не распускать собрание до тех пор, пока не будет создана конституция. Все подписали текст присяги, который в тот же вечер начал распространяться в Париже в рукописном виде, а печатная версия появилась на следующий день и была раскуплена по цене 12 су за экземпляр[968].
Парижане восприняли новость о закрытии зала заседаний как знак того, что король намерен ликвидировать Национальное собрание. «Солдаты у дверей собрания свободных людей, представляющих народ! – написал Рюо своему брату. – Этот неблагоразумный поступок возмущает всех здесь присутствующих»[969]. Пале-Рояль заполнился разъяренными протестующими, которые не успокоились до позднего вечера 20 июня, когда генерал-лейтенант полиции опубликовал письмо Неккера, где говорилось, что королевская аудиенция имеет целью примирить депутатов от трех сословий, а не разогнать Генеральные штаты. Тем не менее на следующий день распространился слух, что заговорщики вскоре избавятся от самого Неккера вместе со всеми депутатами. Архиепископ Парижский, который, по слухам, был лидером заговора, стал объектом открытого презрения – его называли «проклятым ублюдком». Тех, кто неодобрительно высказывался в адрес Национального собрания, заставляли просить прощения у нации, падая на колени и целуя землю. Бюллетени, регулярно поступавшие из Версаля, зачитывались вслух толпе, которая шумно аплодировала или выражала неодобрение. Важная встреча короля, его братьев (графа Прованского и графа д’Артуа) и министров началась в 17 часов 20 июня и продолжалась до 23 часов. Когда Неккер вышел из зала, где проходила встреча, он, согласно сообщениям бюллетеней, выглядел безутешным. Сразу же поползли слухи, что он подал в отставку, а королевская аудиенция, отложенная до вторника, 23 июня, сорвет работу Национального собрания. В Париж были направлены два дополнительных артиллерийских полка на случай, если «сильное брожение» перерастет в восстание[970].
В понедельник, 22 июня, Национальное собрание намеревалось продолжить сессию, хотя в зале для игры в мяч уже не хватало места для всех его участников, а также для четырех-пяти тысяч зрителей, которые прибыли в 7 часов утра для поддержки депутатов[971]. Место для заседания пришлось искать под непрекращающимся дождем. Сначала депутаты собрались в монастыре Реколле, но и там нельзя было вместить всех желающих. Затем они направились во Дворец малых забав, где уже проходили их собрания, прослышав, что теперь это помещение, возможно, открыто. Однако оказалось, что оно по-прежнему плотно закрыто и охраняется солдатами. Наконец, насквозь промокшие, депутаты укрылись в большой церкви Нотр-Дам. Вскоре после того, как Байи открыл заседание, к ним присоединились 149 (по другим данным, 145) депутатов от духовенства; их появление вызвало ликование, поскольку теперь было ясно, что две трети депутатов от первого сословия связали свою судьбу с Национальным собранием, у которого 23 июня будет сильная позиция в противостоянии с королем.
Когда настал этот роковой день, Дре-Брезе усадил депутатов от первых двух сословий в зале заседаний, организованном по-новому, а представители третьего сословия остались целый час стоять под дождем на улице. После того как они наконец заняли свои места, друг за другом вошли король и министры – все, кроме Неккера, чье место оставалось зловеще пустым. Король произнес короткую речь и предоставил возможность Барентену объявить о своем решении: корона аннулировала решение представителей третьего сословия от 17 июня и подтвердила разделение трех сословных фракций. Заседание продолжалось всего полчаса. Затем король вывел министров из зала, за ними последовали депутаты от первых двух сословий. Депутаты от третьего сословия остались на своих местах – сначала царила гробовая тишина, но затем они заявили о решимости возобновить заседание в качестве Национального собрания. После этого вновь появился Дре-Брезе и от имени короля приказал им покинуть зал.
Рассказы современников о том, что случилось дальше, немного разнятся, хотя все сходятся во мнении, что присутствующие были поражены одним из тех волнующих моментов, которые меняют восприятие происходящего. В ответ на требование церемониймейстера поднялся Мирабо и обрушил на него такие слова: «Заявляю вам, что если вам было приказано заставить нас уйти отсюда, то вы должны получить распоряжение применить силу, потому что мы покинем свои места только силой штыков» (так реплика Мирабо звучала в его собственной версии)[972]. После того как Дре-Брезе удалился, Мирабо заявил, что депутаты в период выполнения своих полномочий считаются неприкосновенными, и это предложение было быстро принято. Ранее на заседании дворянского сословия д’Эпремениль уже предложил объявить депутатов от третьего сословия виновными в государственной измене и lèse-majesté (оскорблении величества) за посягательство на суверенитет короны, поэтому целью выступления Мирабо было защитить их от ареста.
Печатные материалы о заседании, состоявшемся 23 июня, распространились в Париже к семи часам вечера того же дня: текст на семи страницах был выпущен с максимальной быстротой официальным типографом Национального собрания Ардуэном и повсюду продавался разносчиками за 4 су. Рукописные бюллетени продолжали поступать из Версаля в течение всей ночи, поскольку парижане жаждали получить оттуда хоть крупицу информации. Стало известно, что бравада Мирабо не только не сняла напряжение, но, возможно, еще и усугубила его. Толпа в Версале попыталась забросать камнями архиепископа Парижского, когда тот покидал королевскую аудиенцию в своей карете. Ходили слухи, что он «с распятием в руке» умолял короля уволить Неккера и распустить Генеральные штаты, а также было известно о его презрительном отношении к председателю Национального собрания Байи, которого архиепископ называл «новомодным философом»[973].
По слухам, архиепископу действительно удалось добиться успеха – по меньшей мере на непродолжительное время. До парижан донеслось, что накануне аудиенции 23 июня король подписал чрезвычайный ордер, чтобы избавиться от Неккера, и назначил новое правительство, настроенное на репрессии. «Главным министром» в нем якобы стал принц де Конти, а принц де Конде был назначен «генералиссимусом всех войск королевства» – они собирались захватить заложников из числа депутатов от третьего сословия, по одному от каждого округа, одновременно распустив Генеральные штаты. Утверждалось также, что для размещения арестованных уже подготовлены койки во дворе Бастилии[974].
Но затем, в полночь, публика, собравшаяся в Пале-Рояле, узнала, что переворот не состоится. В добравшемся до Парижа листке сообщалось, что в Версале огромная толпа протестующих ворвалась во дворец, требуя встречи с королем. Принцы Конти и Конде приказали охране дать им отпор, однако та проявила вопиющее неповиновение, отказавшись это сделать. Король – вне зависимости от того, существовала ли для него серьезная угроза, – восстановил спокойствие, объявив, что Неккер останется на своем посту. Затем появился сам Неккер, и толпа разошлась, умиротворенная, но сбитая с толку, потому что никто не знал, сохранится ли Национальное собрание на следующий день[975].
Стремительно развивавшиеся события несли в себе отголоски предшествующих эпизодов. Королевская аудиенция 23 июня напоминала об аналогичном событии 19 ноября 1787 года, когда король преодолел сопротивление Парижского парламента, заявив о своей абсолютной воле. В обоих случаях восстановление власти монарха происходило в антураже заседания парламента под его председательством (lit de justice). Клятва, произнесенная в зале для игры в мяч 20 июня, также напоминала присягу парламентариев 3 мая 1788 года, когда они дали обет солидарности против готовящегося переворота Ламуаньона. В июне и июле 1789 года многие парижане ожидали, что государственный переворот может произойти в любой момент. Как отмечал Арди, хорошо осведомленные лица сочли церемонию открытия Генеральных штатов «блестящей пантомимой», призванной произвести впечатление на массы, в то время как правительство готовилось восстановить абсолютное правление силой[976]. В 1789 году «деспотизм министров» беспокоил парижан точно так же, как и годом ранее, поскольку люди знали, что Национальное собрание может быть распущено столь же легко, как и Собрание нотаблей[977]. Национальное собрание существовало только в виде декларации депутатов от третьего сословия.
Национальное собрание возобновило работу 24 июня, как будто король и не отменял его. Теперь в его состав входило большинство представителей духовенства и несколько дворян, а на следующий день в его ряды вступили 47 депутатов от аристократии во главе с герцогом Орлеанским. 27 июня король изменил позицию, которую он занял четырьмя днями ранее, и приказал всем депутатам от первых двух сословий заседать в собрании третьего сословия, косвенно признав преобразование Генеральных штатов в Национальное собрание. К тому времени в садах Пале-Рояля регулярно собиралось порядка десяти тысяч человек, желавших услышать сводки новостей, присылаемые из Версаля. Когда публика узнала, что Национальное собрание уцелело, она отпраздновала это событие вместе с солдатами из казарм французской гвардии, которые заверяли парижан, что никогда не будут стрелять в своих сограждан, и были вознаграждены за это выпивкой.
В течение следующих нескольких дней солдаты и горожане еще несколько раз предавались разгулу без каких-либо происшествий. Напряженность, которая неумолимо росла с 17 июня, сменилась кратким периодом веселья. Однако король не отменил своего недавнего приказа о размещении дополнительных шести сотен солдат в Сен-Клу и еще двух сотен в Монтрее. Ходили слухи, что Мария-Антуанетта умоляла Людовика, держа на руках нового дофина (Луи-Шарля, их второго сына), восстановить власть короны. Все чаще поговаривали о «голодном заговоре», теперь приписываемом принцам Конти и Конде, которые оставались рядом с королем. Кое-кто утверждал, что войска, дислоцированные в предместье Сен-Марсель, собираются дезертировать, а Национальное собрание обязано своим спасением патриотически настроенным солдатам, которые угрожали взбунтоваться, если им прикажут подавить представителей народа[978].
Вооруженный аспект политической борьбы становился все более важным по мере того, как парижане оценивали ситуацию, сложившуюся в начале июля. Несмотря на угрозу, что все больше солдат, дислоцированных в Париже, дезертируют, для поддержания порядка прибывали новые полки из‑за рубежа. Говорили, что Мирабо, в тот момент оказавшийся ведущей фигурой в Национальном собрании, подстрекает к мятежу, опубликовав текст под названием Lettre d’un officier français au comte de Mirabeau («Письмо одного французского офицера к графу Мирабо») в виде послания в его адрес, которое на самом деле было им же и написано. В нем утверждалось, что правительство платило своим агентам за уничтожение будущего урожая, чтобы спровоцировать голод, восстание и хаос, которые будут использованы как повод для роспуска Национального собрания и установления деспотизма. Долг каждого солдата, заключал автор письма к Мирабо, состоял в том, чтобы защитить отечество, восстав против правительства.
В то время 11 солдат французской гвардии ожидали суда по обвинению в государственной измене в тюрьме при аббатстве Сен-Жермен-де-Пре. Это были те самые охранники, которые отказались применить оружие против толпы, ворвавшейся в Версальский дворец 23 июня. Тридцатого июня в Пале-Рояль пришло письмо от одного из их товарищей, в котором сообщалось, что двое заключенных должны быть повешены на следующий день, а остальные ожидают своей участи после перевода в тюрьму Бисетр. Некий разъяренный патриот из «Кафе де Фуа» – к тому моменту это заведение получило известность как «средоточие нынешних беспорядков» – взобрался на стул и зачитал письмо вслух примерно трем сотням человек, собравшимся в саду. Они выбежали на улицу, схватив дубинки и другое оружие, и когда толпа устремилась сквозь центр города, ее численность возросла до 6000 человек[979].
Прибыв к тюрьме, они взломали наружную дверь и освободили две дюжины заключенных. Затем прибыла рота легкой кавалерии (hussards) с обнаженными саблями. Из толпы, как утверждалось, звучали крики: «Сложите оружие, друзья!» Военные вложили сабли в ножны и пожали руки бунтовщикам, которые затем устроили внутри тюрьмы разгром. По некоторым данным, они намеревались совершить нападения и на другие тюрьмы – Бисетр, Консьержери и Венсенн (Бастилия считалась неприступной). Однако вместо этого толпа вместе с освобожденными арестантами вернулась в Пале-Рояль, где их снабдили едой и питьем и предоставили комнаты над «Кафе де Фуа». В течение следующих двух дней освобожденные спускали на веревке корзины для сбора пожертвований, пока их сторонники оказывали давление на Национальное собрание, добиваясь амнистии. Материал об этих беспорядках, отпечатанный на четырех страницах, разошелся массовым тиражом.
Тем временем в лагерях около Парижа и Версаля были размещены еще 28 тысяч военных. Командование войсками принял маршал де Брольи, объявивший, что для поддержания порядка в Париже будет ежедневно направлять на патрулирование четыре-пять тысяч солдат. Но инциденты продолжались. Второго июля двое солдат были арестованы за нарушение субординации, но их освободила толпа. Распространился слух, что еще двое солдат были повешены за отказ подчиняться своим командирам, хотя позже это оказалось ложью[980]. Освобожденные арестанты, размещенные над «Кафе де Фуа», сдались властям в расчете на помилование, которое в итоге было ими получено. Однако толпа в Пале-Рояле становилась все более разъяренной. Радикалы часто выступали, стоя на стульях и столах. После того как один молодой человек произнес резкую речь против знати и духовенства, кто-то крикнул: «К оружию», – и началась паника. Хотя протесты утихли, 3 июля еще один оратор поднял тревогу, зачитав вслух письмо, в котором осуждался заговор знати в Национальном собрании с целью убийства депутатов от третьего сословия. Он призвал 20 тысяч человек взять оружие в Доме инвалидов и Военной школе и двинуться маршем на Версаль. Однако этого не произошло, поскольку еще один выступающий, только что прибывший из Версаля, заверил публику, что такого заговора не существовало, а упомянутое письмо было объявлено фальшивкой. Тем временем не менее тревожные новости поступали с рынка Ле-Аль, где, как сообщалось, закончились запасы муки. По словам Арди, многие парижане теперь считали, что правительство запасается зерном, дабы расплатиться по своим долгам за счет продажи его запасов после того, как цены выросли до непомерного уровня[981].
На самом деле пекарни продолжали обеспечивать горожан хлебом, пусть и низкого качества, и на несколько дней в Париже воцарилось спокойствие. Но 9 июля толпа в Пале-Рояле схватила полицейского шпиона и так сильно избила его, что тот на следующий день скончался. Одновременно на левом берегу Сены несколько тысяч рабочих ворвались в тюрьму, чтобы освободить двух своих товарищей, которые попали туда за оскорбление гусарского офицера. Для подавления бунта через весь Париж проскакал галопом кавалерийский полк, но рабочие заставили конников убрать сабли в ножны и отступить, заявив, что хватит с них солдат, заполонивших Париж, и повышения цен на хлеб. Парижане подозревали, что недавно прибывшие отряды посланы не на их защиту, а на подавление, и мрачно говорили о надвигающейся «осаде» города[982].
Однако многие солдаты, казалось, сочувствовали народу, а не своим командирам. Десятого июля 80 канониров, расквартированных в Доме инвалидов, нарушили приказ начальства и под бой барабанов отправились маршем в Пале-Рояль, где их встретили угощением и обильной выпивкой. Прокричав: «Да здравствует герцог Орлеанский, да здравствует третье сословие!», канониры объявили, что хотят потанцевать. Они вышли на Елисейские Поля, встали в круг и танцевали с несколькими женщинами под мелодии уличных музыкантов. Затем они отправились обратно к Дому инвалидов, чтобы вовремя явиться на вечернее дежурство. Хотя эти солдаты не понесли наказания, на следующий день их отправили в лагерь под Парижем[983].
Когда сообщения о подобных инцидентах распространились по Парижу, напряженность достигла взрывоопасного уровня. Восьмого июля Мирабо предупредил Национальное собрание, что солдаты могут спровоцировать катастрофу, и убеждал коллег направить депутацию к королю с просьбой отозвать недавние подкрепления. Людовик ответил, что не сделает этого, пока не будет восстановлено спокойствие. Если Национальное собрание почувствует себя в опасности, добавил он, оно может переехать в Нуайон или Суассон. Тем временем в Париже распространился слух, что король собирается созвать еще одну аудиенцию, чтобы приостановить работу собрания. Хлеб оставался невыносимо дорогим, даже когда в него добавляли некачественную рожь, а сбор урожая ожидался лишь через несколько недель. В одном памфлете звучало предупреждение, что четырехфунтовая буханка, которая стоила 15 су, скоро подорожает до 20, и когда разносчики попытались продавать это сочинение в Сент-Антуанском предместье, их разогнала разъяренная толпа.
В полдень 12 июля пришло известие, что король отправил Неккера в отставку. Пале-Рояль пришел в неистовство. Ораторы вскарабкивались на стулья и кричали: «К оружию! К оружию!»[984] Некоторые бросились предупреждать парижских выборщиков, которые собрались в Ратуше. Другие рассыпались веером по бульварам, требуя закрыть театры. Когда люди из Пале-Рояля появились в Музее восковых фигур Филиппа Куртиуса на бульваре Тампль, они взяли оттуда бюст Неккера, обернули его черным крепом и выставили напоказ на Вандомской площади, где поглазеть на него собралась большая толпа, в которой присутствовали и симпатизанты из французской гвардии. Когда публика хлынула на площадь, ее попытались остановить несколько солдат королевского германского полка (Royal Allemand) – чужеземцы, печально известные враждебным отношением к делу патриотов. Кто-то бросал камни, раздались выстрелы, и один из гвардейцев упал на мостовую, став первой жертвой последующего восстания. Неподалеку принц де Ламбеск, который вел отряд германцев мимо садов Тюильри, зарубил еще одного горожанина. Вскоре после этого на площади Людовика XV французская гвардия, имевшая при себе пушки, столкнулась с большим скоплением германцев и нанесла им большие потери: было убито 11 человек. Затем толпа взялась за разрушение окружавшего город ненавистного таможенного кордона, которое продолжалось всю ночь. Эти действия никто не остановил, поскольку французская гвардия поддержала революцию, а части, враждебные революции, прятались в своих лагерях или отступали за пределы города. Тем не менее мощные полки по-прежнему дислоцировались вокруг Парижа, а также Версаля, где судьба Национального собрания оставалась неопределенной.
Тринадцатого июля парижане проснулись от звука набата, раздавшегося во всех церквях города. После этого горожане направились в штаб-квартиры 60 избирательных округов, неся с собой любое оружие, которое только можно было собрать. Затем были сформированы патрули, к которым присоединилась французская гвардия, быстро превратившаяся в гражданское ополчение для поддержания порядка. Было схвачено несколько мародеров, однако в городе сохранялось спокойствие, сопровождавшееся всеобщим оживлением. На улицах все нацепили зеленые кокарды – символ надежды на будущее. Округа направили своих представителей для встречи с выборщиками в Ратуше, после чего они совместно образовали Коммуну для координации боевых действий. Вооруженные группы отправились освобождать заключенных из Бисетра, Шатле и тюрьмы в особняке Ла-Форс. Еще один отряд отправился в конгрегацию Сен-Лазар в предместье Сен-Дени, где, по слухам, находились запасы зерна. Монахи утверждали, что съестного у них осталось всего на несколько дней, но революционеры ворвались в кладовую, где обнаружили огромное количество пшеницы – по некоторым данным, ее хватило бы на 52 повозки, которые были вызваны, чтобы доставить зерно на продажу на рынке Ле-Аль. После того как монахи бежали, революционеры разграбили их обитель, а Коммуна направила новые отряды для реквизиции зерна в других религиозных центрах. Также был вызван на допрос генерал-лейтенант полиции, который сообщил, что провизии достаточно, чтобы прокормить Париж в течение следующих двух недель, но затем он исчез, став одним из первых беглецов, покинувших город. Тем временем стало известно, что Неккер отбыл из Версаля в Брюссель, а король назначил новых министров, которые намерены восстановить старый порядок. Национальное собрание продолжало заседать. Оно обратилось с просьбой к королю вернуть Неккера, распустить новое правительство и приказать недружественным войскам покинуть Париж, но Людовик оставался непреклонен. В тот вечер в Париже горожане приветствовали патрули ополчения из своих окон и отправились спать, ожидая, что следующий день станет решающим.
Рано утром 14 июля прозвучал набат, созывая в Коммуну новое гражданское ополчение. Вместо зеленых кокард все надели новые, с синим и красным цветами Парижа. Несколько отрядов отправились на поиски оружия. Кому-то удалось реквизировать кессоны (ящики с боеприпасами) из Военной школы и груз пороха с лодки, проплывавшей по Сене, в то время как основные силы – 30 тысяч человек – окружили Дом инвалидов, где находился самый большой арсенал. Стремясь избежать кровопролития, его комендант открыл ворота, и революционеры захватили 20 тысяч мушкетов и несколько пушек (20 или 24). В два часа дня раздался крик: «На Бастилию! На Бастилию!»
Тем временем представители Коммуны обнаружили, что prévôt des marchands (градоначальник) Жак де Флессель ведет себя подозрительно. После того как он был арестован и обыскан, в его кармане обнаружилось письмо от Бернара-Ренара де Лонэ, коменданта Бастилии. В нем говорилось: «Продержитесь до 8 часов, после чего к вам прибудут войска и артиллерия. Пока вы ждете, я отвлеку толпу», – под «толпой» подразумевались революционеры, которые в тот момент уже шли маршем к Бастилии. Коммуна выдала Флесселя толпе разъяренных демонстрантов, которые собрались на Гревской площади, – они разорвали его на части и отрубили голову.
Первые ополченцы, прибывшие к Бастилии – группа из нескольких сотен человек, – объявили, что пришли за порохом и оружием. Полагаясь на белый флаг, который выставил де Лонэ, они перешли по подъемному мосту во внешний двор. Внезапно мост был поднят, и, когда ополченцы оказались в ловушке во внутреннем дворе, на них обрушился сверху шквал пушечного огня, в результате чего погибло около 80 человек. Толпы вооруженных горожан продолжали собираться у Бастилии, но у них не было лидеров, которые могли бы ими руководить. Придя в ужас от предательства де Лонэ, ополченцы стали стрелять по солдатам на башнях; те ответили канонадой, от которой многие погибли, а остальные побежали в укрытие.
Затем прибыло подкрепление с пушкой из Дома инвалидов. Чтобы скрыть перемещения ополченцев дымовой завесой, был устроен пожар, после чего удалось перерубить цепи, удерживавшие внешний подъемный мост. Перебравшись через него, восставшие обнаружили тела своих товарищей и в ярости направились ко второму подъемному мосту, установленному у ворот внутреннего двора. Он был поврежден пушечным огнем, но, прежде чем мост упал, был найден еще один небольшой мост, который вел к другому входу. Несколько человек бросились через него, открыв путь основным силам, и тысячи ополченцев хлынули в крепость. «Революции в Париже», одна из первых новых газет, описывала этот разгром так, будто он происходил на глазах читателя[985]: «Осажденные обороняются; нападающие убивают всех, кто пытается их остановить; они наносят большие потери стреляющим [из Бастилии]; они бросаются вперед, устраивая кровавую бойню; они атакуют, добираются до лестницы, захватывают пленных, проникают повсюду».
Де Лонэ был схвачен гренадером французской гвардии в тот момент, когда собирался покончить с собой. Также были задержаны помощник коменданта Бастилии Антуан-Жером Пюже и несколько других офицеров – затем вместе с де Лонэ их провели по улицам к Гревской площади мимо тысяч парижан, выкрикивавших в их адрес оскорбления. Несмотря на то что ополченцы намеревались устроить над ними суд в Ратуше, толпа больше не могла сдерживать свою ярость. Она набросилась на де Лонэ и Пюже, забила до смерти, обезглавила, насадила головы на пики и пронесла их, истекающие кровью, по улицам. «Можно было видеть, как даже дамы улыбались и аплодировали этому ужасному зрелищу», – отмечал один очевидец[986]. Гренадер, задержавший де Лонэ и награжденный его крестом ордена Святого Людовика, и три его товарища, увенчанных коронами из листьев дуба, с триумфом участвовали в других процессиях. В садах Пале-Рояля публике представили освобожденного из Бастилии заключенного, который провел 32 года в камере, едва мог ходить и удивлялся тому, что видел свет дня. Четыре дня спустя Рюо написал своему брату: «Да, Бастилия взята!.. Это начало великой революции предвещает непредсказуемые последствия»[987]. Повсюду царила радость, и все праздновали предстоящий снос Бастилии, которую в ту ночь охраняли рабочие Сент-Антуанского предместья, чтобы крепость не пострадала, пока не начнется ее организованный демонтаж.
Однако снос начался не на следующий же день, 15 июля, поскольку парижане ожидали атаки 30 тысяч военных, дислоцированных за пределами города. Люди возводили баррикады, устанавливали пушки и таскали брусчатку на крыши домов, чтобы швырять ее в нападающих во время уличных сражений. Маршал де Брольи, командующий королевскими войсками, назначенный новым военным министром, приказал своим полкам двинуться на Париж, однако солдаты отказались это сделать. Тем временем исполнительный комитет Коммуны объявил себя постоянным органом. Он приказал ополчению, которое теперь называлось Городской гвардией (Garde bourgeoise), занять Военную школу и другие стратегические объекты, включая позиции на вершине Монмартра, которые противник мог использовать для обстрела города. Комитет назначил генерал-полковником гвардии Лафайета, а мэром Парижа – Байи. К концу дня большинству парижан стало ясно, что власть окончательно перешла в другие руки. Теперь ее средоточием стали революционная Коммуна – политический орган, имевший естественную связь с 60 городскими избирательными округами, – и Городская гвардия, вооруженные силы, способные противостоять вторжению войск и поддерживать порядок на улицах.
После изгнания Неккера король по-прежнему был полон решимости поддержать своих министров-контрреволюционеров, несмотря на неоднократные призывы Национального собрания вернуть Неккера на пост. В ночь с 14 на 15 июля Людовик отправился спать, не подозревая о событиях в Париже. Как позже сообщалось в прессе, герцог де Лианкур, воспользовавшись своим постом главного распорядителя королевского гардероба (Grand Maître de la Garde-Robe), вошел в спальню Людовика и заявил ему, что разразилась «революция», к которой присоединилось множество солдат. 15 июля Людовик, представ перед Национальным собранием, взмолился: «Помогите мне… обеспечить спасение государства»[988]. Он объявил, что все полки, направленные в Париж, будут отозваны, то есть репрессий не будет. Группа депутатов отправилась в столицу, чтобы сообщить эту радостную новость, которая была встречена с восторгом. В соборе Парижской Богоматери отслужили молебен «Тебя, Бога, славим», весь город был освещен свечами, зажженными в окнах, а по сигналу в виде залпа из мушкетов 500 рабочих приступили к сносу Бастилии.
16 июля Национальное собрание настояло на возвращении Неккера, и в конце дня король уступил. После полуночи был отправлен курьер, чтобы доставить эту весть Неккеру, который к тому времени уже добрался до своего замка в швейцарском Коппе. Недавно назначенные министры подали в отставку, а их ведущие сторонники при дворе – граф д’Артуа, принц де Конти, принц де Конде и другие – обратились в бегство, многие в конспиративных нарядах. Парижане с удовольствием пересказывали истории об их побеге – например, утверждалось, что герцогиня де Полиньяк переоделась горничной, а принц де Ламбеск – конюхом.
Людовик подтвердил передачу власти, лично прибыв в Париж 17 июля без военного сопровождения, несмотря на предупреждения, что его жизни может угрожать опасность. Городская гвардия, насчитывавшая более 100 тысяч человек, выстроилась вдоль дороги от Пасси до центра города и ограждала монарха от толпы, которая кричала: «Да здравствует нация!» вместо «Да здравствует король!» Когда Людовик добрался до окраины Парижа, Байи вручил ему ключи от города. Затем королевская карета направилась к Ратуше в сопровождении длинной процессии: двух кавалерийских подразделений, нескольких батальонов Городской гвардии с пушками, других солдат, Лафайета и трех сотен депутатов Национального собрания. Революция, как и Старый порядок, демонстрировала себя в виде парадного шествия, но иным способом: она являла публике силу, а не статус.
Когда король вступил в Ратушу, он прошел под сводами, образованными штыками и шпагами Городской гвардии. Оказавшись внутри, Людовик взошел на трон и выслушал речи, проникнутые патриотическими настроениями (sensibilité). В сообщениях прессы говорилось, что по его щекам текли слезы и он лишился дара речи. Ответное слово за короля произнес Байи, который прикрепил к его шляпе новую трехцветную кокарду – синий и красный были разделены белым цветом Бурбонов – и препроводил его на балкон, откуда Людовик взглянул на многотысячную толпу, которая теперь кричала: «Да здравствует король!» Воздух наполнился криками, канонадой, фанфарами, барабанной дробью и всеобщим ликованием. Король принял новый порядок. Он отправился на молитву «Тебя, Бога, славим» в собор Парижской Богоматери, а затем вернулся в Версаль, где Неккер, как ожидалось, сформирует новое правительство, а Национальное собрание приступит к написанию конституции. «Все изменится: мораль, мнения, законы, обычаи, система правления, – писал Рюо своему брату. – Пройдет совсем немного времени, и мы станем другими людьми»[989].
Революция на этом, конечно же, не закончилась. В течение последующих трех месяцев невероятные события будут идти одно за другим: Декларация прав человека и гражданина; крестьянское восстание – так называемый Великий страх (la Grande Peur); отмена феодализма; еще одна угроза военной контрреволюции; наконец, марш на Версаль во главе с торговками, после которого Людовик вернется в Париж и окажется потенциальным заложником все более радикального движения в среде его населения. Но к 14 июля парижане уже стали революционерами. Это был длительный процесс, который на протяжении многих лет складывался из конкретных событий и их восприятия. На индивидуальном уровне он переживался по-разному, но в целом имел коллективный характер. Именно эта сила и привела к штурму Бастилии – революционный темперамент.