Помимо восстановления баланса сил во всей Европе, Ахенский мирный договор был призван решить дипломатическую проблему, воплощенную в одном человеке. Речь идет о Карле Эдуарде Стюарте, в дальнейшем известном во Франции как Bonnie Prince Charlie (Красавчик принц Чарли), который уже в 1748 году стал легендой среди парижан как самый бесстрашный и лихой из множества августейших особ, занимавших королевские престолы или притязавших на них. Карл Эдуард был претендентом на трон Великобритании, который, по его утверждению, принадлежал по праву наследования его отцу, известному во Франции как Яков III, а в Британии – как Претендент. Будучи старшим сыном своего отца, он требовал, чтобы его признали принцем Уэльским, а не Молодым претендентом, как называли его британцы. Парижане же славили «принца Эдуарда» как любимца публики и борца за безнадежное дело, который, несмотря ни на что, в 1745 году осмелился отправиться на завоевание их врага – Англии. Карл Эдуард создавал проблему для восстановления мира, поскольку отказывался покидать Францию[43].

Мирный договор обязывал Людовика XV признать Ганноверскую династию законным правителем Великобритании, а следовательно, принца Эдуарда надлежало выслать из страны, где ему было предоставлено убежище. Для парижан – или по меньшей мере для тех, кто следил за восхождением и падением монархов, – этот пункт договора был возмутителен. Дед принца, король Англии и Ирландии Яков II (в Шотландии – Яков VII), нашел убежище во Франции после того, как был изгнан из своего отечества в результате Славной революции 1688 года. Людовик XIV отнесся к нему со всеми почестями как к собрату-монарху, поселив Якова вместе с его двором в замке Сен-Жермен-ан-Ле. В действительности Франция признала Ганноверскую династию еще в 1718 году в рамках соглашения, заключенного после войн Людовика XIV, однако поддержала попытку принца Эдуарда восстановить династию Стюартов, когда тот вторгся в Шотландию в июле 1745 года.

Парижане следили за новостями об этой экспедиции по любым возможным источникам – по французским газетам, издаваемым в Нидерландах, и информации, которая циркулировала в кафе и салонах. Судя по записям в дневнике Барбье, горожане сочли эту историю захватывающей. Принц и его люди отправились в путь на двух кораблях, один из которых затонул. Эдуард высадился в Шотландии всего с семью сторонниками. Два месяца спустя он с войском в 17 тысяч человек занял Эдинбург и провозгласил своего отца королем Шотландии и Ирландии. Барбье ожидал, что отец принца отречется от престола и королем станет сам Эдуард; уже в декабре, когда появились известия, что его армия находится в 30 лигах (90 милях) от Лондона, казалось, что король Георг II обречен. За этим последовало долгое молчание. Пришло известие, что герцог Камберлендский покинул Фландрию с 12 тысячами солдат в отчаянной попытке спасти британскую монархию, и этот маневр позволил маршалу де Саксу 23 февраля 1746 года захватить Брюссель. На протяжении нескольких месяцев парижане пытались разобраться в противоречивых сообщениях: одни утверждали, что Эдуард отступает в Шотландию, другие – что из Франции вот-вот прибудет помощь, а кое-кто даже ожидал восстания якобитов в Лондоне. Наконец, 17 мая в Париже узнали о катастрофе, которая произошла еще 16 апреля, когда Камберленд разгромил войска Эдуарда при Каллодене неподалеку от Инвернесса.

В течение следующих трех месяцев ходили различные bruits (слухи) с захватывающими сюжетами. Сообщалось, что Эдуард скрывался в горной местности и перемещался с острова на остров на Гебридском архипелаге, оторвавшись от своих преследователей, иногда в одиночку, иногда инкогнито, причем его не раз спасали простые люди, которые не поддавались соблазну получить награду в 30 тысяч фунтов стерлингов, назначенную за голову принца. В конце концов Эдуарду удалось спастись на небольшом французском фрегате, и 28 октября он под бурные аплодисменты появился в королевской ложе Парижской оперы. Как отмечал Барбье, несмотря на то что Эдуарду не удалось завоевать Британию, он смог завоевать сердца парижан благодаря своему героизму, страданиям и «браваде». Поэтому, констатировал Барбье, «публика будет недовольна, если этого принца принесут в жертву»[44].

Однако именно это и произошло в результате мирного соглашения в Ахене. Других вариантов не существовало, поскольку мир не мог быть восстановлен, пока Франция не признает Ганноверскую династию на британском троне. Людовик XV сделал все возможное, постаравшись смягчить удар. Как писала тогдашняя пресса, он встретился с Эдуардом наедине, посоветовал ему стоически принять судьбу и преподнес в подарок столовый сервиз стоимостью 300 тысяч ливров (для сравнения, рабочий средней квалификации тогда обычно зарабатывал один ливр в день; ливр – основная денежная единица Франции – был равен 20 су, в каждом су содержалось 12 денье)[45]. Однако Эдуард оставался непоколебимым, хотя его отец, эмигрировавший в Рим, приказал принцу согласиться на мирное урегулирование. В июле 1748 года Эдуард издал манифест, в котором утверждал, что его отец Яков III по-прежнему является королем Великобритании. Все события, произошедшие с 1688 года, не имели никакого значения, утверждал он как Régent de la Grande Bretagne (регент Великобритании), поскольку у легитимности и фундаментального устройства государства нет срока давности. Парижской полиции удалось конфисковать манифест в типографии и сохранить свое вмешательство в тайне из опасения, что эти действия спровоцируют ответ со стороны многочисленных сторонников Эдуарда в Париже. Но вскоре появилось второе издание манифеста, и полиция узнала, что он был прочитан вслух в «Кафе де Визе» на улице Мазарин, где с ним могли ознакомиться все желающие. В августе 1748 года, когда дипломаты были близки к согласию по окончательным условиям Ахенского договора, Эдуард приказал распечатать и прикрепить к дверям их домов уведомление с предупреждением избегать любого соглашения, которое нарушит его права на трон Великобритании[46].

В газетах, которые циркулировали в Париже, утверждалось, что министр иностранных дел от имени короля попросил Эдуарда покинуть Францию в ноябре. Принц отказался, и тогда король направил к нему для личной беседы его друга – герцога де Жевра, влиятельного придворного чиновника. Согласно слухам, распространявшимся по Парижу, Эдуард сообщил герцогу, что всегда носит в карманах два заряженных пистолета: если кто-нибудь придет с приказом о его высылке, он выстрелит в этого человека из первого пистолета и убьет себя из второго. Нидерландские газеты утверждали, что Людовику придется прибегнуть к насилию, и парижане готовились к драматическому «событию». Тем временем Эдуард стал в Париже заметной фигурой вместе со своей свитой шотландских и английских якобитов, переживших приключения 1745 года. Он каждый день появлялся в театрах или в опере и на виду у всех прогуливался по садам Тюильри, к большому удовольствию парижан. Кое-кто подозревал, что Эдуард, возможно, добивался народной поддержки, которую можно было бы обратить против Версаля.

В 5 часов вечера 10 декабря, вскоре после того, как принц Эдуард вышел из кареты, чтобы посетить представление в опере, к нему подошел майор французской гвардии и сообщил, что король отдал приказ о его аресте. Принца тотчас окружили шестеро солдат, одетых в штатское. Согласно сообщениям, которые распространились вскоре после этого, двое из них схватили Эдуарда за руки, а остальные – за ноги, подняв его над землей. В таком положении на весу они привязали руки Эдуарда к туловищу шелковыми веревками, чтобы он не смог воспользоваться своими пистолетами, отнесли его в соседний двор, где отобрали два пистолета и шпагу, а затем отправили в карете в подземелье Венсенского замка. Карету сопровождали отряд гвардейцев и guet à cheval (конная стража), ожидавшие неподалеку на Place des Victoires (площади Победы), а солдаты, расставленные по всему маршруту, держали свои мушкеты наготове с примкнутыми штыками. Трое спутников принца, которые сопровождали его в оперу, были доставлены в Бастилию. Другой отряд гвардейцев окружил городской дом, который служил штаб-квартирой принца. Они арестовали 33 других его приближенных, которых также заключили в Бастилию. В этой операции участвовало более тысячи солдат. Все было тщательно подготовлено заранее и происходило быстро, чтобы не спровоцировать бунт многочисленных поклонников Эдуарда[47].

После пяти дней заключения в темнице Эдуард убыл в неизвестном направлении. Официальный эскорт доставил его до Пон-де-Бовуазен на границе с Савойей, а затем принц исчез. Некоторые из наиболее сведущих сплетников, которых называли politiques (политиканами), утверждали, что Эдуард перенес свой двор в швейцарский Фрибур, другие говорили о Риме или Авиньоне, который был папской территорией, но все сходились во мнении, что ему придется поселиться за пределами Франции. В январе 1749 года Эдуарда как героя встречали в Авиньоне, позже он был замечен в Венеции и в конце концов поселился в Риме, исчезнув из поля зрения, поскольку внимание парижан переключилось на другие предметы, например на носорога, которого во Франции впервые увидели на foire Saint-Germain (Сен-Жерменской ярмарке) в марте 1749 года[48].

Однако зимой 1748–1749 годов об Эдуарде говорил весь город, несмотря на запреты полиции, которая приказала владельцам кафе пресекать эту тему. По сообщению «Авиньонского курьера», половина Парижа оплакивала несчастную судьбу принца. Парижане обсуждали каждую подробность его ареста и изгнания, возмущаясь жестокостью Людовика XV и сетуя, что король нарушил свой сакральный долг. Ему не удалось направить подкрепление, которое склонило бы чашу весов на сторону принца в Шотландии. А затем, с выгодой воспользовавшись тем, что британские войска были вынуждены отправиться домой после начала шотландского восстания, Людовик уступил требованиям противника на мирных переговорах и выполнил их с жестокостью, недостойной монарха. Эдуард, потерпевший поражение, больше напоминал короля, чем Людовик, одержавший победу.

Эта тема нашла отражение во множестве стихов, песен, эпиграмм и гравюр, в которых героизм Эдуарда противопоставлялся безответственности Людовика[49]. Вот один из примеров:

В нескольких стихотворениях утверждалось, что изгнание Эдуарда стало символом краха мирного урегулирования:

На одном бурлескном плакате, выполненном в доступной манере, Георг II приказывал Людовику, своему покорному слуге, доставить Эдуарда к папе римскому. Жестокость изгнания Эдуарда казалась особенно возмутительной, и это демонстрировало, насколько Людовик дискредитировал себя, позволив Георгу II диктовать условия мира[50].

Благодаря такой постановке вопроса сложности мирного урегулирования становились понятны для парижан, которые не слишком внимательно следили за международными отношениями. Тем самым иностранные дела сводились к личному антагонизму: Георг против Людовика и против Эдуарда. Даже для более искушенных лиц – «политиканов» и завсегдатаев кафе – поведение Людовика XV предстало в новом свете под влиянием других личных обстоятельств. Еще в 1744 году Людовика называли le Bien-Aimé (Возлюбленным), когда вся Франция молилась за его выздоровление от опасной болезни, застигшей короля неподалеку от линии фронта, в Меце, а затем радовалась, когда он выжил и в добром здравии вернулся в Версаль. Но этот пик любви публики к королю пошел на убыль по мере того, как война приносила все больше трудностей для повседневной жизни парижан. В те редкие моменты, когда Людовик появлялся в Париже, люди отказывались кричать Vive le roi – «Да здравствует король!». Обычно, когда монарх направлялся из Версаля в Компьенский замок и в свои любимые охотничьи угодья, он останавливался в Париже у ворот Сен-Дени, чтобы принять салют французской гвардии и поприветствовать своих подданных, а из Венсенского замка, Бастилии и Дома инвалидов тем временем раздавался гром пушек. Однако в августе 1749 года Людовик воздержался от этой традиционной церемонии, а затем вновь поступил так же в июне 1750 года, что породило слухи среди парижан. Боялся ли король спровоцировать бунт недовольных? – задавались вопросом люди. Или же он хотел продемонстрировать свое презрение к их отказу выразить свою преданность? С тех пор Людовик стал посещать Париж все реже. Когда в ноябре 1751 года он явился на мессу в собор Парижской Богоматери, на улицах города его встретила гробовая тишина. К тому времени для монарха уже построили дорогу, позволявшую объезжать Париж, когда он направлялся в Компьень[51].

Растущую враждебность парижан к королю подпитывали налоги и экономические трудности, вызванные войной, однако у нее был и другой, более коварный источник. С 1732 по 1744 год любовницами Людовика одна за другой были три (а по некоторым сведениям, четыре) дочери маркиза де Неля[52]. Хотя французы давным-давно привыкли к тому, что у их монархов были любовницы, и признавали maîtresse en titre (официальную фаворитку) неотъемлемой фигурой при дворе, секс с сестрами воспринимался как разновидность инцеста. Более того, сам Людовик считал свои внебрачные связи греховными, хотя предавался им с таким же рвением, что и охоте, и признавал свои грехи перед духовником. Тот не отпустил бы королю грехов, если бы тот не отказался от супружеских измен, а без отпущения грехов Людовик не мог быть допущен к причастию. Хотя после своей болезни в 1744 году он на несколько недель расстался с герцогиней де Шатору, младшей из сестер де Нель, вскоре он снова сблизился с ней, а в 1745 году, после ее смерти, переключился на мадам де Помпадур.

К тому времени недобрая молва о том, что король живет без отпущения грехов, уже успела распространиться. Людовик посещал мессы, но больше не причащался, поэтому не обладал благодатью, необходимой для совершения обряда королевского прикосновения. Считалось, что, прикасаясь к подданным, страдающим золотухой, французские короли излечивали от этой болезни, которая носила название le mal du roi (королевский недуг). Эту силу короли якобы обретали благодаря религиозным обрядам во время своей коронации и традиционно являли ее после пасхальной мессы, прикасаясь к больным, которые выстраивались в Большой галерее Лувра. Но поскольку Людовику не удавалось совершить faire les Pâques (причастие на Пасху), он утратил эту священную силу[53].

Это обстоятельство затронуло всех его подданных, а не только тех, кто страдал золотухой. В 1750 году французы надеялись, что папа провозгласит «юбилей» (Jubilé), или период коллективного покаяния и всеобщего отпущения грехов, который обычно устраивался раз в 25 лет. Однако распространился слух, что «юбилей» будет отменен в качестве наказания за то, что король был отлучен от причастия. Один из нувеллистов опубликовал следующее письмо своего корреспондента, в котором тот поносил Людовика из‑за того, что он лишил свой народ «юбилея»: «Чудовищно, что вся Франция должна быть этого лишена, потому что король по своей собственной вине не в состоянии принять эту благодать [святое причастие]»[54]. Общее негодование выражалось в ряде самых грубых стихотворений:

Это уже были не шутки, и такие вещи распространялись среди простых людей. Полиции редко удавалось установить авторство таких стихов, однако был случай, когда обнаружилось, что куплеты с нападками на короля сочинила мадам Дюбуа, жена некоего лавочника. В начале своего произведения она выражала замешательство по поводу «юбилея»:

А в конце присутствовал грубый намек на сексуальные прегрешения короля:

Однако в 1751 году папа Бенедикт XIV издал буллу, распространявшую празднование «юбилея» на всех католиков, и 29 марта в Париже начали совершать соответствующие обряды. Впрочем, к тому времени правление Людовика уже утратило сакральный характер. В 1749 году маркиз д’Аржансон отмечал, что простой народ воспринял выкидыш дофины как Божью кару за грехи короля[57], а полицейский шпик доносил о следующем разговоре в мастерской изготовителя париков:

Офицер этот [Жюль-Алексис Бернар], посещая мастера по изготовлению париков Годжу, зачитал в присутствии месье д’Аземара, офицера-инвалида, письмо с нападками на короля, в котором Его Величество обвинялся в том, что позволил невежественным и неспособным министрам руководить собой и заключил постыдный мир, в результате которого отказался от всех завоеванных земель… [Кроме того, говорилось,] что король имел отношения с тремя сестрами и шокировал своим поведением народ, что он навлечет на себя всевозможные несчастья, если не исправится,… [и] что король не причащался на Пасху и из‑за него королевство Господне будет проклято.

Похищение принца Эдуарда стало поворотным моментом в отношениях между парижанами и королем, связанным с общим недовольством войной и миром. Парижане отреагировали на это событие тем, что перестали кричать «Да здравствует король!», а Людовик в ответ вообще стал избегать Парижа. В то же время невозможность причащаться подорвала его сакральную силу – он утратил силу королевского прикосновения, а вместе с ней и связь с жителями французской столицы.