Глобальные события затрагивали повседневную жизнь Парижа XVIII века лишь мельком и в редких случаях. То немногое, что мы знаем из таких источников, как дневники и полицейские архивы, позволяет предположить, что большинство парижан занимались своими делами, не особо интересуясь международным положением, однако в целом они были осведомлены об изменениях во внешнем мире. Война за австрийское наследство 1740–1748 годов дает возможность изучить, как новости о войне и мире доходили до парижан и как они их воспринимали. История этой войны слишком сложный предмет, чтобы рассматривать его здесь, однако оценить поток информации можно, обратившись к двум взаимосвязанным событиям: битве при Лауфельде, которая стала последним крупным сражением войны, и провозглашению мира в Ахене (фр. Экс-ла-Шапель)[24].
Сражение у деревни Лауфельд близ Маастрихта произошло утром 2 июля 1747 года. Известие о нем впервые поступило в виде двух записок от Людовика XV, который был свидетелем боевых действий, находясь в штабе французского главнокомандующего, маршала графа Морица Саксонского – марешаля де Сакса, как его называли французы. К 12:30 пополудни французы вытеснили из деревни основные силы противника – союзной армии британцев, ганноверцев, гессенцев и нидерландцев под командованием герцога Камберлендского, младшего сына английского короля Георга II. Вскоре после этого Людовик продиктовал свои записки с захваченной территории, и его паж галопом помчался с ними в Версаль. В первой записке, состоявшей всего из нескольких предложений, король уведомлял дофина о победе Франции. Людовик сообщил, что находится в том самом месте, откуда герцог Камберленд командовал войсками неприятеля несколькими часами ранее, и в заключение высмеял бахвальство предводителя противника, обещавшего съесть свои сапоги, если он не победит французов: «Полагаю, герцог сей весьма расстроен. Не знаю, что он теперь будет есть»[25]. Вторую записку Людовик адресовал королеве, приняв более официальный тон: «День Пресвятой Девы [2 июля, праздник Посещения Елизаветы Пресвятой Девой Марией] был для нас предельно благоприятен. Все наши удары настигли еретиков. Я только что одержал полную победу над своими врагами»[26]. Записки были доставлены в Версаль в два часа ночи 5 июля, а несколько дней спустя их копии распространялись по Парижу.
Вскоре после этого поступили сообщения из армии. Первое из них, также датированное 2 июля, содержало список потерь на 16 страницах – в нем перечислялись зарубленные саблями, застреленные, растоптанные и покалеченные офицеры, – причем это был лишь первый из нескольких циркулировавших списков, каждый из которых выглядел менее триумфально, чем предыдущие. В ряде несколько сбивчивых и противоречивых сообщений излагались подробности боевых действий. В одном из них, датированном 3 июля и отправленном с курьером из близлежащего лагеря в Тонгресе, описывались две неудачные атаки на основные силы вражеских батальонов, за которыми последовала третья, вынудившая Камберленда отступить из деревни посреди «ужасной резни». Тем не менее противник отошел в полном порядке, а потери, согласно прозвучавшим оценкам, были примерно одинаковыми с обеих сторон: от 7000 до 8000 убитыми и 5000 ранеными. Во втором сообщении, написанном 5 июля, эта информация была подтверждена. В третьем сообщении, без даты, содержалось больше подробностей, с акцентом на мастерском командовании де Сакса, а из четвертого сообщения следовало, что противник перегруппировался, заняв столь сильные позиции под Маастрихтом, что летняя кампания не может быть продолжена, хотя французы затем осадят Берген-оп-Зом[27].
В официальном отчете о битве, напечатанном с монаршего соизволения и датированном 13 июля, она трактовалась как славная победа, одержанная королем. К тому времени парижане уже знали, что атакой руководил маршал де Сакс, а не Людовик XV, к тому же у них были основания скептически отнестись к официальному сообщению о потерях (10 000 человек у противника и 5000 у французов), поскольку в Париж уже стали поступать франкоязычные газеты, издававшиеся за пределами Франции, а в них события излагались совершенно иначе. Например, в Gazette d’Amsterdam («Амстердамской газете») французы рассматривались в качестве неприятеля, поскольку в 1747 году Республика Соединенных Провинций отказалась от своего нейтралитета в войне и перешла на сторону Великобритании. В своих первых донесениях о сражении при Лауфельде амстердамское издание подчеркивало тяжесть потерь Франции и сильную позицию войск союзников под защитой пушек Маастрихта, не указывая, кто выиграл сражение. Парижский корреспондент газеты сообщал, что французы заявили о победе, однако в более поздних материалах это утверждение оказалось поставлено под сомнение – и как, спрашивается, можно было установить победителя и проигравшего? «Амстердамская газета» признавала, что французы заняли поле боя, но уточнялось, что, по некоторым данным, они не выиграли битву. Англичане сообщили о 4000 убитых и раненых, в отличие от 10 000 у французов. Союзники захватили девять знамен и семь штандартов, а французы – только два штандарта. Количество захваченных пушек и барабанов также было в пользу союзников, которые к тому же заняли настолько выгодную позицию, что блокировали продвижение французов и угрожали контратакой в любой момент. При взгляде из Амстердама результат сражения был неоднозначным, и в некотором смысле все выглядело так, будто верх взяли союзники[28].
Полицейские осведомители отмечали, что в Париже широко читаются иностранные газеты, а некоторые горожане – те, у кого было достаточно денег и свободного времени, чтобы посещать кафе, – сомневались в официальном заявлении о победе французов[29]. Полиция прилагала все усилия, чтобы отслеживать общественное мнение, а также пыталась влиять на него, распространяя в кафе бюллетени о ходе войны и спонсируя собственных газетчиков[30]. Однако в разговорах в кафе в ход шли и другие источники – не только нидерландские газеты, но и письма людей, находившихся поблизости от места событий. В первых письмах о сражении при Лауфельде, поступивших 11 июля, говорилось, что французы потеряли вдвое больше людей, чем союзники. Согласно полицейским отчетам о разговорах в кафе, эти потери воспринимались как тяжелая плата за то, что французы заняли поле боя: «То есть, по их мнению [комментаторов в кафе], мы выиграли поле боя, а они выиграли битву»[31]. Парижский адвокат Эдмон-Жан-Франсуа Барбье писал в своем дневнике в июле: «Двор и город были недовольны этим сражением, результатом которого стало лишь поле боя ценой гибели более шести тысяч человек»[32].
Установить, кто оказался победителем, было непросто не только в случае битвы при Лауфельде. То же самое касалось и всей Войны за австрийское наследство. Парижане уделяли особое внимание боевым действиям к северу от границ Франции, в Австрийских Нидерландах. Происходившие здесь события соответствовали той разновидности войны, которая преобладала при Людовике XIV: осады крепостей и укрепленных городов в сочетании с происходившими время от времени крупномасштабными сражениями. При осаде требовалось несколько месяцев копать траншеи и подрывать редуты, пока, наконец, противнику не наносилось поражение при штурме либо он был вынужден капитулировать. В ожесточенных боях (batailles rangées) с обеих сторон находились плотные ряды войск. Заряжание мушкетов занимало много времени: солдату приходилось разрывать патрон зубами, сыпать немного пороха в лоток кремневого замка, помещать остаток в ствол, затем заталкивать туда пулю, утрамбовывать ее шомполом, и только после этого можно было нажимать на спусковой крючок. К тому же у мушкетов была невысокая точность: из них редко удавалось попасть в цель на расстоянии в сотню ярдов. Поэтому шеренга мушкетеров, стоявшая плотным строем, по команде своего офицера одновременно выстреливала в общем направлении противника, перезаряжала оружие, пока стреляла шеренга, находившаяся позади, и затем продвигалась вперед до приказа остановиться и дать еще один залп. Затем, когда мушкетеры приближались к противнику, они атаковали его штыками и пытались победить в рукопашной схватке (mêlée) либо заставить отступить. Именно такие бои привели к победе – или же к поражению – французов при Лауфельде и к столь тяжелым потерям.
Нувеллисты, собиравшиеся под Краковским деревом в Пале-Рояле и на известных публике скамейках в Люксембургском саду и в Тюильри, обсуждали эту тактику и заявляли, что обладают инсайдерской информацией от очевидцев или из военных источников. Они рисовали линии фронта на земле своими тростями и обсуждали вопросы стратегии в континентальном масштабе. Один такой самозваный эксперт был известен как «аббат Тридцать тысяч человек», поскольку он постоянно утверждал, что французы могли бы захватить Лондон, если бы переправили через Ла-Манш 30 тысяч солдат[33]. Другие высказывались о передвижениях войск в Италии и Германии. Однако по большей части нувеллисты сосредоточили свое внимание на кампаниях в Нидерландах. Линии, которые они рисовали на земле, демонстрировали продвижение основных французских сил под командованием маршала Морица Саксонского – год за годом, крепость за крепостью: Менин, Ипр, великая победа при Фонтенуа (11 мая 1745 года), Турне, Гент, Ауденарде, Брюгге, Дендермонде, Антверпен, битва при Року (еще одна победа, 11 октября 1746 года), Льеж, битва при Лауфельде (2 июля 1747 года) и Берген-оп-Зом. К концу летней кампании 1747 года де Сакс завоевал Австрийские Нидерланды, и казалось, что теперь ему открыт путь в Республику Соединенных Провинций. Для тех, кто следил за новостями в Париже, это была захватывающая история, которая показывала, что французы могут завоевать территорию, которую Людовику XIV не удалось захватить за почти полвека сражений.
Однако кампании де Сакса велись лишь на одном участке боевых действий шириной менее ста миль, тогда как в 1740–1748 годах целая серия конфликтов, в которых участвовало множество суверенных государств, охватила значительную часть планеты. «Война за австрийское наследство», как ее стали называть, – неправильное название для этой схватки, которую можно считать мировой войной, возможно, первой, если только того же названия не заслуживает Война за испанское наследство 1701–1715 годов. Династический аспект войны, разумеется, сохранял важность, и современники говорили о военных действиях так, будто речь шла о противостоянии Людовика Французского и Фридриха Прусского с Марией Терезией Австрийской и Георгом Английским вместе с их разнообразными союзниками[34]. Благодаря такой персонализации военные действия становились понятными, словно это была громадная игра на шахматной доске размером с Европу, однако подобное представление выглядело архаичным, если учитывать происходившее в океане и колониях. В Северной и Южной Америке, в Атлантическом и Тихом океанах, в Средиземном море и Карибском бассейне, в Ла-Манше и у берегов Индии постоянные сражения вели флотилии, конвои и каперы. В конечном счете – в особенности после второй битвы у мыса Финистерре (14 октября 1748 года) – превосходство на море установили британцы, заложив основу своей колониальной и торговой империи.
В газетах появлялись и сообщения о военных действиях за океаном, которые обсуждали искушенные посетители кафе, однако большинство парижан, если они вообще следили за международными событиями, интересовали сражения неподалеку, в Нидерландах, где де Сакс одерживал свои победы. Как следствие, как только в Париже узнали о предварительных условиях заключения мира в Ахене, люди были потрясены, поскольку Людовик XV согласился вернуть все, что Франция завоевала ценой таких потерь и страданий. Взамен король не получил практически ничего. Ему удалось вернуть Луисбург, крепость на острове Кейп-Бретон в Канаде, но индийский Мадрас, более ценный приз, был отдан англичанам. Для простых парижан, плохо разбиравшихся в географии, глобальная перенастройка баланса сил – насколько они вообще это осознавали, – имела меньшее значение, чем потеря крепостей во Фландрии[35].
Более того, большинство парижан воспринимали войну как бремя, которое легло на их повседневную жизнь в виде увеличения налогов, дефицита товаров и повышения цен. Dixième [десятина], специальный налог, взимавшийся с 1741 года для финансирования войны, касался практически всех доходов, хотя духовенство выторговало себе освобождение от него (дабы сохранить свои привилегии, духовенство перечисляло короне don gratuit – безвозмездное дарение – в значительных объемах)[36]. На заработные платы этот налог не распространялся, поэтому рабочие напрямую от него не пострадали, однако военная десятина стала тяжелым ударом для рантье, торговцев, ремесленников и владельцев магазинов. На потребительские товары, поступавшие в Париж, были установлены высокие пошлины, а в марте 1745-го, октябре 1747‑го и марте 1748 года к этим тарифам вводились надбавки одновременно с увеличением подушного налога (capitation). Тем временем цены росли, особенно на хлеб. В марте 1748 года Барбье записал в своем дневнике: «Все вещи первой необходимости: еда, дрова, свечи, содержание дома – в целом непозволительно дороги»[37].
Мир не принес немедленного облегчения. К маю 1748 года парижане узнали, что боевые действия прекратились, а формальным завершением войны стал Ахенский мирный договор, подписанный 18 октября 1748 года; однако король объявил о мире только девять месяцев спустя. Провозглашение мира, как и многие другие мероприятия при Старом порядке, было театрализованным представлением, разыгранным на улицах Парижа в виде церемонии под названием la publication de la paix – «обнародование мира». Слово la publication понималось в современном смысле: «сделать публичным» или довести до всеобщего сведения[38].
На рассвете 12 февраля 1749 года звуки канонады, раздавшиеся со стороны Дома инвалидов, Бастилии и Венсенского замка, созвали в Ратуше магистратов и членов гильдий, одетых в свои лучшие костюмы, в сопровождении барабанщиков и знаменосцев[39]. Они образовали кортеж во главе с несколькими отрядами солдат – одни верхом, другие пешком – в сопровождении барабанщиков и флейтистов. Далее шли несколько рядов судей и многочисленная группа музыкантов с барабанами, флейтами, трубами, горнами, цимбалами, гобоями и другими духовыми инструментами. В центре процессии на великолепных лошадях ехали Roi d’armes (герольдмейстер) и шестеро королевских герольдов в ливреях и шляпах с плюмажами. За ними следовали генерал-лейтенант полиции и prévôt des marchands (главное муниципальное должностное лицо Парижа)[40], облаченные в великолепные мундиры, верхом на лошадях, задрапированных бархатной тканью с золотым шитьем, в сопровождении шести лакеев, одетых в специально изготовленные ливреи. За ними шествовала длинная кавалькада муниципальных чиновников и членов гильдий двумя колоннами, выстроенными по рангам в соответствии с указом. Замыкал шествие, в общей сложности включавшее 800 человек, отряд стражников (guet à pied и guet à cheval – пеших и конных).
В процессе перемещения по городу кортеж остановился в 13 назначенных местах, включая рыночный квартал Ле-Аль, площадь Мобер и другие места, где собирались простые люди. Во время каждой остановки о появлении кортежа оповещали фанфары и звуки музыки. Герольдмейстер приказал одному из герольдов зачитать королевскую декларацию о мире – не текст мирного договора, который занимал 79 страниц, а объявление о прекращении военных действий и обеспечении безопасности путешествий и торговли между подданными бывших воюющих сторон. Затем один из солдат призывал людей на улице прокричать Vive le roi – «Да здравствует король!», – и кортеж направлялся к следующей остановке. После длинного дня, когда процессия была уже завершена, ее участники отправились на пиршество в Ратушу, начавшееся под звуки фанфар и канонаду.
На следующий день все магазины были закрыты, а в соборе Парижской Богоматери совершили благодарственное богослужение Te Deum. В тот вечер Париж осветила illumination générale (общая иллюминация). В каждом доме требовалось иметь лампады, а во многих окнах горели свечи. В восемь часов вечера фейерверк ослепил огромную толпу, собравшуюся на Гревской площади. Однако, когда зрители начали расходиться, они оказались заблокированы в узком месте и запаниковали. Некоторые были раздавлены насмерть. Несмотря на это бедствие, большие компании собрались в танцевальном зале, построенном специально для этого случая на набережной Пеллетье неподалеку от ратуши. Там играли два оркестра, из четырех фонтанов лилось вино, а также раздавались сосиски, куски индейки, баранина и хлеб – все это бесплатно и в первую очередь для «маленьких людей». Танцы, выпивка и трапеза проходили еще в 25 местах в городе. На протяжении двух дней и ночей парижане праздновали мир, но какие выводы были сделаны из этого события?
Наиболее показательный комментарий содержится в дневнике Барбье, который отметил, что во время процессии многие люди отказывались кричать «Да здравствует король!». «Простые люди в целом недовольны этим миром, в котором, впрочем, они остро нуждались, – пояснял Барбье. – Слышал, что на рынке Ле-Аль торговки, когда ссорятся друг с другом, говорят: „Ты такая же дура, как этот [заключенный] мир“»[41]. Подобные высказывания зафиксировали и полицейские шпионы, а маркиз д’Аржансон отметил в своем дневнике, что празднование мира имело неприятные последствия, поскольку очень много людей было затоптано насмерть во время фейерверка. Парижане возложили вину за эту трагедию на власти: «Люди снова верят суевериям и пророчествам, подобно язычникам. Они задаются вопросом: что предвещает такой мир, который праздновался с такими ужасами?»[42]
В 1748 году завершение «мировой войны» не оставило у парижан радостных воспоминаний, а поток информации обернулся против властей. Парижане не испытывали никакого удовлетворения от победы после прекращения боевых действий и чувствовали, что упустили мир, несмотря на канонаду, парады, благодарственные молебны, фейерверки, танцы и бесплатные вино и еду, которые раздавались во время «обнародования». По сути, сами понятия «победа» и «поражение» затерялись в тумане войны, и год закончился в атмосфере недовольства.