Проголосовав за своих депутатов, парижане сосредоточили внимание на Версале. При этом они, конечно же, не перестали испытывать беспокойство из‑за того, что происходило в городе. Напротив, каждое очередное повышение цен на хлеб на один денье вызывало возмущение; к тому же, как предупреждал автор одного из памфлетов, простые люди столкнулись с ошеломляющим ростом цен на предметы первой необходимости, такие как соль и дрова. Тревогу вызывала и нестабильная ситуация на улицах, потому что после беспорядков вокруг Ревейона общественный порядок выглядел хрупким как никогда[944]. Тем не менее считалось, что в случае победы патриотов Генеральные штаты смогут установить новый порядок. Когда парижане следили за сообщениями о церемонии открытия Генеральных штатов, надежда компенсировала страх.

Четвертого мая была отслужена торжественная месса, предшествовавшая первому рабочему заседанию Генеральных штатов, которое состоялось на следующий день[945]. Король, двор и депутаты проследовали со святыми дарами из версальской церкви Нотр-Дам в церковь Св. Людовика, где и состоялась месса. Каждый участник процессии был облачен в церемониальный наряд, каждый занимал предписанное место, хотя этот этикет некоторым образом задевал эмоциональные струны, поскольку Франция оставалась обществом сословий, статус которых был обозначен в ходе шествия. Высшее духовенство – епископы и кардиналы – отказалось идти вместе с низшим (представленным в основном викариями), и процессия не сдвинулась с места, пока главный церемониймейстер Анри-Эврар де Дре-Брезе не разрешил этот спор, разделив две группы фалангой марширующих музыкантов. Ссора из‑за старшинства разгорелась и внутри третьего сословия, поскольку делегаты от Бургундии заявили, что должны идти первыми, так как парижская депутация еще не была избрана. В итоге они добились своего на том основании, что именно Бургундия была первой провинцией древних галлов, принявшей христианство. Как только был определен порядок шествия, процессия проследовала перед огромной толпой зрителей, в которой находились тысячи парижан.

Первыми шли монахи из версальского монастыря Реколле, затем духовная братия, после них – рота стражников из Ратуши и депутаты от третьего сословия. Толпа приветствовала своих любимцев – в особенности бретонцев, крестьян, одетых в традиционные костюмы (коричневые куртки и домотканые штаны, так называемые culottes de bure, шерстяные панталоны), – но отказалась аплодировать некоторым депутатам от третьего сословия, которые шли при шпагах, что указывало на их притязания на дворянский статус. Затем следовало второе сословие, среди которого был особо заметен герцог Орлеанский, удостоенный бурных аплодисментов. Далее выступало первое сословие, в рядах которого музыканты отделяли низшее духовенство от высшего. За ним следовал сакральный центр процессии – святые дары и сам король. Архиепископ Парижский нес гостию (евхаристический хлеб) в сопровождении братьев короля и высокопоставленных придворных, которые держали над святыми дарами изысканный балдахин. Король в строгом черном одеянии следовал за архиепископом, по правую руку от него находился великий раздатчик милостыни (Grand Aumonier), а по левую – первый раздатчик милостыни (Premier Aumonier). Далее справа шествовали принцы крови, герцоги и пэры. Слева шла королева, за ней следовали принцессы королевской крови со свечами в руках. Когда королевская чета проходила мимо зрителей, они кричали: «Да здравствует король! Да здравствует королева!» Замыкали шествие полки швейцарской гвардии. Наконец все участники заняли отведенные им места в церкви Св. Людовика. Религиозная церемония оказалась достаточно впечатляющей, хотя проповедь была сочтена слишком долгой (1 час 45 минут). Это был прекрасный день. Когда зрители вернулись в Париж, они радостно говорили, что стали свидетелями грандиозного зрелища. Люди еще не знали, что им выпал последний случай увидеть элиту Старого порядка, представшую перед публикой.

Торжественное открытие Генеральных штатов состоялось 5 мая в «Меню-Плезир» (Salle des menus plaisirs) – огромном богато декорированном зале размером 120 на 57 футов [36 × 17 метров]. По указанию де Дре-Брезе депутаты – всего около 1150 человек – заняли свои места, разделенные по сословиям, на скамьях в центре зала, а огромная публика из 3000 человек разместилась на галереях. После того как министры и некоторые вельможи расселись по местам, появились король и королева. Король взошел на трон, снял головной убор и снова надел его. Депутаты проделали то же самое, к восторгу публики, которая восхищалась великолепным оперением на головных уборах знати. Решительным голосом король призвал депутатов работать сообща в интересах своего народа. Следующим выступил хранитель печати Шарль-Луи де Поль де Барентен, известный как недруг Неккера, а также третьего сословия. По слухам, он предостерегал от «опасных нововведений», но его никто не услышал – голос оратора был слишком слаб, а зал слишком велик. Затем встал сам Неккер, чтобы обратиться к собранию, но ему тоже не хватило голоса. После пятнадцатиминутных попыток произнести первую часть своей речи ему пришлось попросить заместителя зачитать оставшуюся часть, и это чтение продолжалось целых три часа. Согласно сообщениям зрителей, доклад Неккера был разочаровывающим. В нем присутствовали невероятно подробные финансовые выкладки, включая несколько обнадеживающее сообщение о дефиците казны, составлявшем, предположительно, 56 миллионов ливров, но при этом не содержалось никакого четкого плана действий. Казалось, что правительство оставляет все решения на усмотрение депутатов.

Переход к делу оказался для собравшихся самым большим затруднением, поскольку для начала нужно было провести процедуру подтверждения полномочий (vérification des pouvoirs) – проверки документов каждого депутата, удостоверяющих его избрание. Эта, казалось бы, незначительная формальность подняла принципиальный вопрос: будет ли проверка проводиться отдельно по сословиям или совместно всеми депутатами? Фактически это был тот самый вопрос, который обсуждался на протяжении нескольких предшествующих месяцев: как проводить голосование – по сословиям или по «подушному» принципу? Неккер в своем выступлении 5 мая так и не смог занять по нему определенную позицию. Между тем без решения этого вопроса нельзя было двигаться дальше. При этом многим парижанам казалось, что депутаты увязли в организационных вопросах, да к точу же все это происходило в далеком мире Версаля – на территории, хорошо знакомой аристократии, но чуждой большинству парижан. Версаль располагался почти в 12 милях от центра Парижа, и в том маловероятном случае, если бы у жителей столицы обнаружились там дела, им пришлось бы идти пешком четыре часа в одну сторону, подобно безработным носильщикам, устроившим акцию протеста в 1786 году (см. главу 27). Версаль влиял на жизнь парижан главным образом посредством солдат, дислоцированных по всему городу. Четвертого мая правительство удвоило численность войск, размещенных на рыночных площадях, и усилило кавалерийские патрули «с саблями наголо», поскольку распространились слухи о том, что открытие Генеральных штатов спровоцирует еще одно восстание. По сути, именно страх перед «массовыми беспорядками» заставил многих парижан предпочесть оставаться в безопасности у себя дома 4 и 5 мая[946].

Тем не менее на заседания Генеральных штатов приезжали в экипажах тысячи состоятельных парижан. Вернувшись, они наводняли кафе и общественные места разговорами об увиденном[947]. Важные выступления наподобие речей короля, Барентена и Неккера на первом заседании печатались и широко распространялись. Типографии продолжали выпускать памфлеты, а единственная ежедневная газета Франции «Парижский ежедневник» (Journal de Paris) начиная с 5 мая посвятила специальную рубрику сообщениям о Генеральных штатах. Эти публикации были очень короткими и прошедшими цензуру, но парижане получали из них информацию почти о каждом заседании. Еще более важный момент заключался в том, что впервые в истории Франции открыто выходили независимые газеты, несмотря на попытки властей их запретить.

Второго мая Мирабо – самый громкий, дерзкий и пользующийся дурной славой депутат, – преодолев информационную блокаду, опубликовал проспект газеты États-Généraux («Генеральные штаты»), которая должна была выходить три раза в неделю без одобрения правительства. В течение нескольких дней 11 тысяч подписчиков перечислили издательскому дому «Леже и сыновья» по 9 ливров на трехмесячный период. Первые выпуски в соответствии с ожиданиями читателей были шокирующими и провокационными. Мирабо представил язвительный материал о подготовке к открытию Генеральных штатов, где говорилось о приеме депутатов королем 2 мая, который оскорбил людей низкого происхождения абсурдным придворным этикетом, о религиозной церемонии 4 мая, которая завершилась скучнейшей проповедью, и об открытии сессии 5 мая, обнаружившей неспособность Неккера взять на себя лидерство. Правительство немедленно запретило издание газеты[948]. Однако затем Мирабо выпустил еще одну газету, Lettres du comte de Mirabeau à ses commettants («Послания графа Мирабо своим избирателям»), выдав ее за отчет перед электоратом. Она также бросила вызов правительству, осудив запрет предыдущего издания как вопиющий акт деспотизма и подвергнув критике все попытки первых двух сословий отделиться от третьего. У Мирабо был талант иллюстрировать злоупотребления привилегиями такими деталями, которые привлекали внимание публики. Одной из таких подробностей было одеяние депутатов. Дре-Брезе постановил, что они должны одеваться в черное и соблюдать различия в зависимости от сословной принадлежности: никаких кружев или перьев на шляпах у депутатов от третьего сословия. Мирабо же выступал за одинаковую форму одежды и с презрением относился к притязаниям церемониймейстера на установление дресс-кода, считая это «верхом деспотизма»[949]. В конце концов правительство отказалось от попыток усмирить Мирабо, и он предпочел изливать свои страсти в качестве оратора, а не журналиста: в конце июля он прекратил заниматься своей газетой, оставив ее коллегам под новым названием Le Courrier de Provence («Прованский вестник»)[950]. К 24 мая о том, что происходит в Генеральных штатах, регулярно сообщали четыре газеты, а к концу года появилась уже сотня изданий. Несмотря на то что многие из них потерпели крах, газеты сыграли важную роль в политике, а свобода печати стала одним из основных принципов, поддерживаемых лидерами третьего сословия[951].

Откуда бы парижане ни черпали информацию – из газет, сплетен или просто из сообщений патрулей на улицах, – они знали, что в Версале происходят важные события. Однако они не могли осмыслить полученные сведения, поскольку несколько недель подряд, казалось, ничего не происходило. Депутаты от третьего сословия отказались подтвердить свои полномочия, если к ним не присоединятся другие, а представители духовенства и дворянства настаивали на раздельном заседании. Было произнесено множество речей, и несколько ораторов – Мирабо, ле Шапелье, Мунье, Малуэ, Барнав – стали превращаться в «звезд», но, согласно сообщениям, циркулировавшим в Париже, эти выступления не привели ни к чему, кроме «бесполезной болтовни»[952].

После двух недель бездействия представители каждого из трех сословий назначили commissaires-conciliateurs (комиссаров-посредников) для обсуждения возможности взаимодействия, но они ничего не добились. 28 мая выход из тупика попытался найти король, пригласив этих комиссаров на совещание на высшем уровне в присутствии хранителя печати и других министров. Однако «палата общин» (Commons), как стали называть себя представители третьего сословия, по-прежнему отказывалась удостоверять свои полномочия отдельно от других сословий, тогда как аристократы решили провести эту процедуру самостоятельно, а духовенство, разделившееся поровну между высшим и низшим, не желало брать на себя никакие обязательства. К июню поползли слухи о том, что двор и большинство министров полны решимости отстранить Неккера от должности. Сторонники Неккера действительно считали, что его жизнь в опасности, видя в сопротивлении аристократии маневр, направленный на то, чтобы заставить короля распустить Генеральные штаты[953]. Во главе реакционеров во втором сословии встал д’Эпремениль, предупредивший их, что Людовика XVI может постигнуть участь английского короля Карла I. Мирабо разжигал антиаристократические страсти третьего сословия, отрекшись от своего титула: «Мне наплевать на мой графский титул. Я отказался от него. Его может забрать себе любой желающий. Для меня же он ровно то, чего он стоит, – ничто»[954]. Чем больше дворяне и третье сословие вели переговоры, тем сильнее углублялся раскол между ними.

Четвертого июня в возрасте семи лет скончался дофин Луи-Жозеф, долго болевший туберкулезом. Король покинул Версаль, чтобы находиться рядом с умирающим сыном в замке Медон, и больше не мог выступать эффективным арбитром. Когда Людовик вернулся, убитый горем, депутация третьего сословия во главе с Байи попыталась обратиться непосредственно к нему. Однако король отказался встретиться с ними – утверждалось, что он заявил: «Значит, в третьем сословии нет отцов!»[955] Переговоры возобновились 6 июня – на сей раз предполагалось рассмотреть сложный план проверки полномочий, предложенный Неккером, – но вскоре зашли в тупик.

Тем временем ситуация в Париже стала отчаянной. Откуда ни возьмись появились плакаты, в которых сообщалось, что вскоре начнется восстание. Цена четырехфунтовой буханки хлеба выросла до 14 су 6 денье, а некоторые пекари брали за нее 15 су. К тому же им приходилось покупать муку у поставщиков с рынка Ле-Аль, которые часто подмешивали грязную муку низкого качества, и ходили слухи, что запасы вот-вот закончатся. Улицы заполонили попрошайки. 11 июня полиция в сопровождении трубачей объявила на перекрестках и в общественных местах, что все нищие должны покинуть город в течение недели, в противном случае они будут помещены в ateliers de charité («благотворительные мастерские») – работные дома, где, как утверждалось, не хватало еды. Все с нетерпением ждали летнего урожая, до которого оставалось еще несколько недель. Несколько отчаявшихся людей были пойманы, когда срезали молодые побеги пшеницы на полях в пригородах. Их провели по улицам Парижа со связанными руками, положив на плечи серп со стеблями зеленой пшеницы, – скорее всего, дальше их планировалось повесить, хотя нувеллисты не сообщали, какое последовало наказание. Арди, несмотря на постоянное увеличение войскового контингента, ожидал, что восстание может вспыхнуть в любой момент[956].

16 июня он отправился с двумя своими родственниками на заседание представителей третьего сословия в Версале. Им пришлось встать ни свет ни заря, чтобы к 8 часам найти место на галерее среди 3000 других зрителей. Зал выглядел внушительно: просторное, хорошо декорированное помещение; скамьи депутатов, обтянутые зеленым сукном, были симметрично расположены вокруг стола президиума в центре. В 9 часов, когда депутаты заняли свои места, Арди был удивлен их нарядами. Одни были в сюртуках, другие – нет, а многие разоделись в яркие цвета. Председательствовавший Байи говорил достаточно громко, чтобы быть услышанным сквозь общий шум. Поскольку депутаты выступали в алфавитном порядке территорий, которые они представляли, Мирабо имел прекрасную возможность произнести речь благодаря названию своего округа – Aix-en-Provence (Экс-ан-Прованс). Арди, приходивший в ужас от памфлетов Мирабо, нашел его устное выступление столь же дерзким, как и его письменные тексты. Некоторые выступавшие заигрывали с публикой – например, депутат Волни называл зрителей «мои повелители» и «мои братья», – однако в целом Арди был впечатлен увиденным. Он внимательно слушал до двух часов дня, когда заседание прервалось на обед, и ждал до его возобновления в шесть часов вечера. К большому сожалению Арди, в восемь ему пришлось уехать, чтобы успеть вернуться в Париж. Заседание продолжалось до полуночи, а затем было закрыто до проведения решающего голосования на следующий день.

Арди посетил заседание Генеральных штатов в максимально драматичный момент. К 16 июня аристократия отвергла любые компромиссы, а духовенство, так и не пришедшее к общей позиции, попыталось добиться уступок от «палаты общин», предложив принять совместные меры по борьбе с голодом в Париже. Радикалы наподобие Мирабо заподозрили в этом «ловушку»: если бы «общины» проголосовали за любую подобную меру, они фактически действовали бы как отдельное сословие[957]. Поэтому депутаты от «общин» заявили, что сделают оказание помощи Парижу первоочередной задачей, как только к ним присоединятся остальные сословия, чтобы сформировать национальное собрание. К этому моменту большинство из них были готовы объявить себя представителями нации вне зависимости от того, что предпримут привилегированные сословия. Депутаты завершили неофициальный процесс проверки своих полномочий и были готовы к тому самому «большому скачку», о котором говорил Сийес в своей работе «Что такое третье сословие?».

Сам Сийес предложил это решение 10 июня, после чего депутаты обсуждали его в течение нескольких дней. Наконец они пришли к единому мнению по всем вопросам, кроме названия нового органа, который они собирались создать. Звучали такие предложения: «Собрание французского народа», «Легитимное собрание представителей нации», «Собрание известных и удостоверенных представителей нации», «Собрание большей части нации при отсутствии наименьшей части» и «Представители 24 миллионов человек». Депутаты вступили на неизведанную территорию. Они не знали, как быть, но 17 июня совершили решительный разрыв со Старым порядком, провозгласив себя «Национальным собранием», – за это решение было подано 480 голосов против 89[958].

Голосование, состоявшееся 17 июня, не сводилось к игре слов – тем самым третье сословие присвоило себе суверенитет. «Вуаля, название „Генеральные штаты“ отменено, – написал Рюо своему брату. – Это гораздо важнее, чем ты можешь подумать. Меняя слова, мы меняем идеи, а меняя идеи, мы меняем вещи… Таким образом, 17 июня 1789 года станет великим днем в истории нашей страны; это событие вызвало огромную сенсацию в столице»[959]. Конечно, никто в зале заседаний не думал, что бывшее третье сословие объявило монархию почившей. Впрочем, ходили разные слухи. Например, одному депутату приписывалось высказывание: «Власть короля прекращается перед властью собрания нации»[960]. Также распространилось известие, будто на открытии Генеральных штатов Людовик XVI спросил Неккера, должен ли он как король представить конституцию депутатам, – или же они сами представят конституцию ему[961]. Однако представители третьего сословия видели своего врага в аристократии, а не в короне. Когда они проголосовали за то, чтобы взять власть в качестве представителей нации, они заодно приостановили действие всех налогов, а затем восстановили их на период своих заседаний, взяв на себя ответственность за финансы государства и гарантировав выплату долга короны.

Более того, члены вновь провозглашенного Национального собрания знали, что могут рассчитывать на поддержку многих депутатов из низшего духовенства. 13 июня к ним присоединились три викария, покинувших первое сословие, на следующий день ряды Национального собрания пополнили еще семеро диссидентов, а во время дебатов 16 июня их уже было два десятка. Казалось, что встать на сторону Национального собрания готова и небольшая группа аристократов. 17 июня герцог Орлеанский настолько яростно выступал за то, чтобы присоединиться к Национальному собранию, что упал в обморок, а затем, когда он вернулся в Пале-Рояль, его приветствовали как патриота. Однако большинство дворян поддерживало д’Эпремениля, который возглавлял непримиримую оппозицию любому сотрудничеству с непривилегированными депутатами[962].

Парижане жадно следили за этими событиями. По утверждению нувеллистов, в городе не было иных тем для разговоров, кроме Генеральных штатов[963]. Когда сотни зрителей возвращались из Версаля, их окружали люди, жаждавшие услышать последние новости. Информация распространялась из таких «горячих точек», как Пале-Рояль – «средоточия самых ревностных, самых ярых нувеллистов»[964]. В середине июня газеты, памфлеты и плакаты предупреждали, что ситуация в Генеральных штатах критическая, а одновременно цены на хлеб достигли пика и поползли слухи о новом восстании. Самыми пугающими из многочисленных слухов, волновавших публику (bruits publics), были разговоры о готовящемся аристократическом перевороте. Поговаривали, что граф д’Артуа вступил в сговор с влиятельными придворными и министрами за спиной Неккера и короля. Дворянство якобы собиралось решить финансовые проблемы, приняв давнее предложение о земельном налоге, распустить Генеральные штаты, отправить Неккера в отставку и сформировать новое правительство (возможно, во главе с д’Эпременилем) для восстановления прежнего государственного устройства[965].

Двадцатого июня один из посетителей Версаля вернулся с известием, что зал заседаний окружили пять сотен солдат, не допуская туда депутатов. В представленном им уведомлении говорилось, что все заседания приостановлены до 22 июня, когда депутатам было приказано явиться на séance royale (королевскую аудиенцию) – собрание трех сословий, которое должен был провести король. Париж отреагировал с ужасом. Если голосование третьего сословия 17 июня выглядело революционным актом, то новому Национальному собранию, казалось, угрожала контрреволюция[966].