Голосование в Париже проходило в атмосфере, пропитанной насилием и страхом. Страх распространялся по мере поступления сообщений о насилии в провинциях: хлебных бунтах, «восстаниях», «подстрекательстве к мятежу», «бунтарских настроениях», которые, казалось, вспыхивали повсюду[929]. Страх навис над рыночными площадями Парижа, особенно над площадью Мобер, где на страже стояли две сотни солдат, когда цены на хлеб достигли пика. Угроза насилия нависла и над выборщиками третьего сословия. 27 апреля участники беспорядков попытались ворваться в зал заседаний архиепископства, где проходило собрание выборщиков, чтобы схватить и повесить одного из его участников, Жана-Батиста Ревейона, который, как уже упоминалось, привел их в бешенство, якобы заявив, что они должны содержать семьи на плату в 15 су в день. Трое выборщиков, которых позже провозгласили героями, вызвались противостоять толпе и убедили ее не разгонять собрание, поскольку на нем присутствовало множество патриотов, защищавших интересы нации. Однако на следующий день в большинстве районов Парижа воцарился хаос. После кровопролитного сражения с солдатами мятежники разграбили дом Ревейона и мануфактуру по производству обоев, а также дом его соседа Анрио. Но им не удалось выполнить главную цель нападения – захватить самого Ревейона, который бежал в безопасное место – в Бастилию.

То, как вспыхнуло насилие и распространялись волны возмущения, демонстрируют дневниковые записи Арди. Днем 27 апреля, отмечал он, толпы вооруженных дубинками рабочих с мануфактуры Ревейона в Сент-Антуанском предместье прошли маршем по улицам, собирая по пути своих сторонников. На холме св. Женевьевы, где жил Арди, он встретил от пяти до шести сотен демонстрантов во главе с барабанщиком и еще одним человеком, который нес муляж виселицы с прикрепленной к ней фигурой Ревейона. Люди выкрикивали: «Декрет третьего сословия! Вынести приговор Ревейону и Анрио – повесить и сжечь прилюдно!» Лавки были закрыты из‑за угрозы восстания, но демонстранты никому не угрожали. Проходя мимо гарнизона на улице Муфтар, они попросили солдат не беспокоиться, поскольку целью толпы было лишь захватить Ревейона и Анрио.

В публикации «Лейденской газеты» утверждалось, что одна группа бунтовщиков, которая несла чучело Ревейона, объявила во время шествия: «Это восстание. Закрывайте двери и лавки». Пройдя значительное расстояние по обоим берегам Сены, процессия остановилась на Гревской площади, где собралось 3000 человек, после чего установили виселицу и сожгли чучело мануфактурщика[930]. Несмотря на угрожающие призывы, восстание имело карнавальный характер, как и первые протесты против Бриенна и Ламуаньона, – и точно так же вскоре переросло в насилие. В тот вечер толпа ворвалась в дом Анрио и уничтожила почти всю его обстановку. Но пойти на штурм роскошной городской резиденции и сада Ревейона – того самого места, где братья Монгольфье сконструировали свой воздушный шар, – не удалось, потому что их защищал большой отряд войск.

На следующее утро рабочие при поддержке огромной толпы ремесленников и безработных вновь собрались в Сент-Антуанском предместье. Сначала они не пытались прорваться через войсковое оцепление, окружавшее дом и мануфактуру Ревейона, но, когда солдаты расступились перед каретой герцогини Орлеанской (она проезжала через сад, чтобы посетить скачки в Венсенском лесу), толпа бросилась в дом, отбиваясь от противника дубинками и шестами. Другие присоединились к ним, перелезая через заднюю стену из развалин соседнего дома Анрио. Затем толпа начала грабить, уничтожая и унося с собой все, что попадалось под руку, как на мануфактуре, так и в доме. Мадам Ревейон сбежала, прихватив с собой драгоценности, но бо́льшая часть имущества была уничтожена. Согласно оценке ущерба, были похищены деньги – 500 луидоров (12 тысяч ливров), разбиты зеркала на сумму 15 тысяч ливров и мебель на 50 тысяч ливров, а общая сумма ущерба составила 150 тысяч ливров, не считая 50 тысяч ливров, которые потребовались бы для ликвидации последствий. Бунтовщики развели три гигантских костра, на которых сожгли мебель, деревянную утварь, двери, постельное белье, бумагу, экипажи и даже домашнюю птицу. На следующий день семеро участников этого действа были найдены мертвыми в подвале, где они выпили ядовитые жидкости, используемые в производстве обоев, которые они приняли за алкогольные напитки. Как это ни удивительно, 2000 бутылок в винном погребе остались нетронутыми[931].

Этот разгром произошел посреди ожесточенного сражения. Несмотря на то что солдаты – французские и швейцарские гвардейцы, а также конные и пешие стражники – не смогли защитить дома Ревейона и Анрио, они отбивались от бунтовщиков как могли, а затем вызвали на помощь расположенный неподалеку Королевский хорватский полк (Royal Cravate de Cavalerie)[932]. Сначала кавалерия отступала, но после того, как толпа двинулась вперед, швыряя камни, конники атаковали, размахивая саблями. Понеся большие потери, участники беспорядков забрались на крыши и стали бросать черепицу и кирпичи, как это делала толпа в Гренобле годом ранее. Несколько солдат были ранены, один был убит выстрелом. Войска открыли ответный огонь, захватили пленных и в итоге разогнали толпу, однако она разбилась на группы и занялась мародерством в разных районах города. Некоторые бунтовщики останавливали экипажи и требовали от пассажиров отдавать деньги или выкрикивать «Да здравствует король, да здравствует господин Неккер, да здравствует третье сословие». Одна из групп восставших намеревалась проникнуть в печально известную тюрьму Бисетр и получить подкрепление, освободив заключенных (идиома «беглый из Бисетра» была распространенным оскорблением, напоминавшим о дурной репутации людей, находившихся в этой тюрьме, которые принадлежали к беднейшим слоям населения). Осуществить это нападение не удалось, но власти еще несколько недель держали в Бисетре многочисленную охрану[933].

Как и в случае с предшествующими катастрофами, оценки количества жертв сильно различались. «Лейденская газета» сообщала о шести десятках погибших и двух сотнях раненых. Арди первоначально оценивал число убитых и раненых в 500–600 человек, а позже утверждал, что, по данным полицейских источников, было убито 930 человек[934]. Репрессии последовали незамедлительно. Двух мародеров, захваченных в подвале дома Ревейона, кровельщика и поденщика, быстро судили в суде Шатле, торжественно провезли по правому берегу Сены и казнили на виселице, установленной неподалеку от ворот Сент-Антуан, где начались беспорядки. Со стороны властей это наказание было демонстрацией силы, исполненной с большой торжественностью. Как утверждала «Лейденская газета», возможно, это была самая масштабная церемония, которой когда-либо удостаивали преступников столь низкого происхождения. Заключенных, к каждому из которых был приставлен священник, везли в открытой повозке в сопровождении отрядов пехотинцев и кавалерии, а за ними следовала огромная толпа. Согласно распространившимся позже сообщениям очевидцев, кровельщик нагло разглядывал зрителей, стоявших на пути, и отказывался обращать внимание на священника, «который говорил с ним о вечности», а второй приговоренный, возрастом помладше, прижимался ко дну повозки, охваченный отчаянием[935]. Полиция опасалась, что казнь может спровоцировать новое восстание, однако экзекуция обошлась без происшествий. Тела оставили болтаться на виселице в течение часа, а после того, как их сняли, власти приступили к наказанию десятков арестованных бунтовщиков.

Первая их группа была осуждена судом Шатле 18 мая. Некий писарь и еще одна женщина были приговорены к повешению (казнь женщины была отложена из‑за беременности), пятеро ремесленников – к пожизненной каторге на галерах, а для еще 23 человек вынесение приговора было отложено. 22 мая наказания были исполнены с тщательно продуманной церемонией. Осужденные – босые, со свечами в руках и одетые только в накидки – должны были принести извинения перед входом в собор Парижской Богоматери, а затем в сопровождении многочисленного военного конвоя их направили к виселице, установленной неподалеку от ворот Сент-Антуан. Пятеро приговоренных к галерам, на чьих накидках было написано слово «мародер», были привязаны за железные ошейники к столбам, установленным перед виселицей, чтобы они могли видеть повешение. Один из них разрыдался, но остальные просто наблюдали за происходящим. После казни им поставили на обоих плечах клеймо с буквами GAL (сокращение от galérien), а затем отправили на галеры в Брест. Как и после предшествующего повешения, войска рассредоточились по всему городу, чтобы предотвратить новые беспорядки, а уличные торговцы продавали отпечатанные экземпляры приговоров[936]. Практически каждый житель Парижа слышал о той или иной версии восстания или читал о ней. Тысячи людей приняли в нем участие или были его свидетелями, а еще больше стали свидетелями его подавления. Таким образом, пока Генеральные штаты проводили свои первые заседания, Париж вновь превратился в арену насилия.

Военные занимали город на протяжении нескольких недель – эта оккупация проявлялась главным образом в виде патрулирования и присутствия солдат в общественных местах. В дневнике Арди приведено много соответствующих описаний: кавалеристы передвигались по улицам отрядами по 13 человек «с обнаженными саблями в руках»; гвардейские патрули по семь человек с примкнутыми к мушкетам штыками; пешие и конные дозоры повсюду – и даже солдаты, доставленные из Германии и Венгрии, которые носили странную форму и щеголяли устрашающими усами (для французов растительность на лице была непривычным зрелищем)[937]. Артиллерия, заряженная картечью, была готова косить демонстрантов, а кавалерия, дислоцированная за пределами города, – вмешаться в любой момент. Поэтому страх не просто не уменьшился – совершенно наоборот. Распространились слухи, что новое восстание вспыхнет во время торжественной мессы по случаю открытия Генеральных штатов 4 мая или первого их заседания 5 мая. Все ожидали, что цены на хлеб останутся катастрофически высокими до окончания летнего сбора урожая. 25 мая полиция едва не спровоцировала новое восстание, задержав группу женщин, которые приехали из сел просить милостыню, чтобы купить хлеба. Когда этих женщин увозили в карете, разъяренная толпа парижан освободила их и обратила полицию в бегство[938].

Тем временем из провинций продолжали поступать пугающие новости. Помимо мятежей в Кане, Орлеане и Сете, новое восстание вспыхнуло в городке Планшан неподалеку от Юзеса на юго-востоке страны. Толпа разграбила дом местного сеньора, бросив его умирать. Затем, после прибытия кавалерии для ареста зачинщиков, толпа, насчитывавшая две сотни человек, снова восстала и прогнала войска прочь[939]. В Рошфоре вспыхнул крупный хлебный бунт, еще один – в Ле-Мане, а в Марселе бунтовщики захватили город и, как сообщалось, предложили провозгласить его независимой республикой. Для их разгона потребовалось 10 тысяч солдат, но как только армейские подразделения подавляли восстания в одном месте, они вспыхивали в других. По меньшей мере именно так Арди представлял себе ситуацию в стране, занося в свой дневник сообщения о насилии: «Мы не получаем никаких известий, кроме как о восстаниях»[940]. Разумеется, Арди мог находиться в более нервозном состоянии, чем большинство парижан, но даже рассудительный парижский корреспондент «Лейденской газеты» делал упор на беспорядки и присутствие на улицах военных, которые должны были их сдерживать. Париж, писал он, выглядел как зона боевых действий: повсюду солдаты. Именно в тот момент, когда Генеральные штаты приступили к восстановлению государства, оно, казалось, разваливалось на части.

Парижане терялись в догадках, что именно стоит за всеми этими событиями. Вскоре распространился слух, что Ревейон никогда не произносил приписываемую ему роковую фразу. Одна из множества версий того, что он сказал, звучала так: если бы Генеральные штаты могли облегчить ситуацию, то семье рабочего удалось бы прожить на 15 су в день, хотя он платил своим людям минимум 25 су, а часто и намного больше. Зимой, когда из‑за холодов производить обои было невозможно, он выдавал рабочим по 15 су в день, чтобы они могли выжить. Местный священник сообщил, что Ревейон пожертвовал 50 тысяч ливров на помощь бедным в приходе. И действительно, после того как парижане узнали о щедрости Ревейона и о нанесенном ему ущербе, он стал для них чем-то вроде героя. В памфлете, который Ревейон написал после восстания, оказавшись в безопасности, и затем опубликовал, он представал солидным гражданином и прогрессивным предпринимателем – настоящим человеком, добившимся успеха своими силами, который начинал простым рабочим, познал голод и нужду, а затем, наладив собственное дело, посвятил себя благу своих работников, которым без исключения хорошо платили и которые были ему верны. Ревейон не верил, что они участвовали в разграблении его дома, и отрицал, что когда-либо говорил что-то о заработной плате в размере 15 су[941].

Несмотря на то что Ревейон управлял крупным производственным предприятием, никому и в голову не приходило описывать произведенные разрушения как восстание пролетариата против капиталистического хозяина. Кроме того, никто не связывал это восстание с голодом, нищетой или политическим брожением. Правда, в описаниях беспорядков то тут, то там появлялись намеки на цены на хлеб, Неккера и третье сословие. Однако насилие вспыхнуло в неожиданном месте – не на рынке и не в такой «горячей точке», как Пале-Рояль, – и это застало парижан врасплох. По словам Арди, горожане были в ужасе. Некоторые испытывали презрение к бунтовщикам как к «самой подлой черни, последним отбросам нации», полагая, что за всем случившимся скрывается какой-то заговор[942]. Однако большинство парижан восстание ставило в тупик. В меру своего понимания ситуации они объясняли случившееся напряженностью, которая накапливалась в течение нескольких месяцев. Как отмечала «Лейденская газета», «восстание произошло потому, что в нем возникла необходимость»[943].