Пока бедняки дрожали от холода и голодали, настроения более благополучных парижан колебались между огромными ожиданиями и страхом катастрофы. Возродится ли нация, установится ли новый политический порядок – или же королевство рухнет в результате насилия, после чего деспотизм будет восстановлен и установится господство аристократии? Народ получит право голоса в определении собственной судьбы, избрав своих представителей в национальный орган, имеющий полномочия для выработки того или иного государственного устройства, – но и это может обернуться катастрофой. На протяжении первых шести месяцев 1789 года надежды и опасения были связаны с Генеральными штатами.

Поскольку Генеральные штаты не собирались 175 лет, а Франция за это время сильно изменилась, никто не знал, чего ожидать. Неккеровский «Отчет, представленный королю», который предусматривал удвоение числа депутатов от третьего сословия, приветствовался в парижских кафе как «победа над врагом»[895]. Однако распространялись опасения, что этот враг – дворянство и духовенство – проникнет в ряды третьего сословия и будет манипулировать собраниями, которым предстоит избрать депутатов Генеральных штатов[896]. В эдикте от 24 января были прописаны процедуры проведения выборов, которые предстояло адаптировать к сложностям институционального ландшафта Франции. Все духовенство и аристократия (формально к ней относились дворяне, имевшие феоды) должны были голосовать на отдельных выборах от своих сословий. На выборах третьего сословия право голоса было необычайно широким. Каждый мужчина старше 25 лет, уплативший минимальный подушный налог (capitation) в размере 6 ливров, мог проголосовать в первичных собраниях на территории округов (как правило, судебных, bailliages). Этим собраниям предстояло избрать выборщиков для общих собраний, где будут избраны депутаты Генеральных штатов и составлены cahiers de doléances – наказы с жалобами/пожеланиями депутатам, в которых будут перечислены перемены, желаемые избирателями. Пятого мая после долгих споров и проволочек около тысячи представителей трех сословий наконец собрались в Версале, чтобы определить будущее Франции.

К моменту их прибытия в Париже произошло много событий. Несмотря на разочарование публики в Парижском парламенте и втором Собрании нотаблей, патриотические настроения оставались сильными и часто преодолевали классовые разделения. Многие дворяне заявили о готовности пожертвовать если не своими почетными привилегиями и исключительными сеньориальными правами, то налоговыми льготами. Несколько наиболее известных аристократов: герцог де Ларошфуко, герцог де Люин, герцог д’Эгийон, маркиз де Лафайет – взаимодействовали с обычными людьми в клубах и на собраниях, таких как Société des Trente («Общество тридцати»), которые разрабатывали программы либеральных реформ. Тарге, входивший в упомянутое общество, представил образец наказа Генеральным штатам под названием Instruction, ou si l’on veut, cahier de l’assemblée du bailliage de *** («Инструкция, или наказ, от собрания судебного округа ***»). «Подушная» схема голосования, равенство перед законом, отмена внесудебных ордеров на арест, свобода печати, народный контроль над налогообложением, законодательная власть как общая воля народа, выражаемая в виде регулярных заседаний «Национального собрания», – казалось, в этих наказах было представлено все, о чем только могла мечтать просвещенная публика. Текст хорошо продавался по цене 8 су и обрел широкую поддержку[897]. Однако представленная программа не соответствовал тем реформам, за которые ратовал Сийес, включая отмену почетных привилегий дворянства. Тарге прежде всего выступал за гармонию и союз трех сословий, рекомендуя им собраться вместе в рамках единой структуры. Эту позицию отвергли такие патриоты, как Рабо Сент-Этьен, которые утверждали, что третье сословие должно не допустить ослабления своей власти, объявив себя представителем нации и исключив привилегированные сословия[898].

Возвышенные призывы к единству звучали все более неубедительно по мере того, как во Францию стало возвращаться тепло после ужасной зимы, и последовавшие вскорости события оставили эти призывы не у дел. 26 января вспыхнуло насилие в Ренне. Согласно сообщениям «Лейденской газеты», некоторые бретонские дворяне, враждебно настроенные к Генеральным штатам, подстрекали своих слуг и поденщиков, в публикации именовавшихся porteurs de chaises (носильщиками стульев), затеять драку со студентами юридического факультета, которые отстаивали интересы третьего сословия и обсуждали политику в кафе. После стычки студенты отступили, но на следующий день вернулись с подкреплением простолюдинов, которые били в барабаны и кричали: «Да здравствует третье сословие!» В ожесточенном уличном бою студенты стали одерживать верх, пока не вмешались дворяне с саблями и пистолетами. В итоге студенты отступили, несколько тел остались лежать на месте стычки. В общей сложности погибло с десяток человек, включая двух дворян, причем большой урон понесли обе стороны. Получив сообщение от гонца из Ренна, на помощь выступили 700 вооруженных студентов из Нанта, которые хотели продолжить борьбу, но после того, как комендант Ренна вызвал два полка для восстановления порядка, они повернули назад. В Париже циркулировали памфлеты и письма из обоих лагерей, свидетельствующие о том, что случившееся провело кровавую черту: с одной стороны – дворяне, которые были полны решимости сохранить свои привилегии; с другой – третье сословие, намеревавшееся изменить устоявшийся порядок привилегий[899].

В других местах ничто не напоминало это состояние фактической гражданской войны, возникшее в Бретани, однако раздоры охватили многие провинции. В Дофине, где появилась визильская схема, представившая образец гражданского согласия, аристократия от нее отказалась, и в штатах провинции начался раздрай. Беспорядки, спровоцированные тем, что кто-то придерживал продовольствие, а цены на хлеб тем временем росли, вспыхнули в марте в Реймсе, Сен-Кантене и Вандоме, а в апреле распространились по всему Провансу. В Эксе бунтовщики убили двух солдат, и после того, как военные восстановили порядок, двое участников этих событий были повешены. В Марселе толпа заставила пекарей снизить цену на хлеб на 2 су и разграбила городскую резиденцию интенданта. В Авиньоне и Безансоне имели место массовые грабежи, в Тулузе и Нанси хлебные бунты привели к кровопролитию (подробностей хроникеры не передают), сообщения о «восстаниях» поступали в Париж из Сета, Орлеана и Кана. Пятого мая, в день открытия Генеральных штатов, «Лейденская газета» заключила, что «революционный пожар» охватил «все уголки королевства»[900].

Основной причиной насилия были высокие цены на хлеб, которые достигли пика еще до того, как летний урожай мог облегчить ситуацию. При Старом порядке власти имели богатый опыт борьбы с подобными волнениями. На рыночных площадях Парижа были размещены войска, по всему городу дежурили патрули по восемь человек в каждом. Однако сообщения из провинций встревожили парижан, беспокоившихся, что они находятся в средоточии политического кризиса. Арди, обратив внимание на слухи о заговорщиках, придерживающих зерно, записал в своем дневнике: «Какой ужасной революции теперь следует ожидать посреди этого политического фанатизма!»[901] В новостных бюллетенях сообщалось, что бунтовщики не просто грабили ради того, чтобы добыть хлеб, но и направляли свой гнев на знать и высшее духовенство. В Провансе они забросали камнями епископа Систерона. В Тулоне захватили карету епископа и сбросили ее в море, предварительно выпотрошив четырех лошадей. В Бельи-ан-Бюже разграблению подвергся епископский дворец. В Провансе был разгромлен замок Оппед и совершено нападение на расположенный неподалеку замок маркиза де Монсерра. Когда толпа приблизилась, он выстрелил в нее из мушкета и убил одного человека, но затем бунтовщики ворвались в замок, перерезали маркизу горло и изрубили его тело на куски[902].

Скрытое многолетнее недовольство привилегиями и заносчивыми манерами знати проявилось и в менее драматичных событиях, которыми подпитывались слухи в Париже. Сами по себе тривиальные, они привлекли внимание публики, поскольку в них присутствовал какой-то необычный поворот или шокирующие детали. Один из таких инцидентов произошел с маркизом де Бельзунсом, который заподозрил своего слугу в пропаже банковского билета. Слуга настаивал, что невиновен, а когда перепалка стала слишком жаркой, маркиз ударил его по лицу, затем достал пистолет и убил выстрелом в голову. Несколько дней спустя прачка нашла банкноту в кармане одного из жилетов маркиза и вернула ему. После этого друзья посоветовали ему ненадолго уехать из Парижа, пока все не уляжется[903]. В Лизье некий дворянин оскорбил представителей третьего сословия, щеголяя в жилете с пуговицами с надписью «Уважение духовенству, честь дворянству, рабство третьему сословию». Последовал вызов на дуэль со стороны одного простолюдина; поединок закончился лишь несколькими ранениями, но привлек большое внимание, поскольку эта ситуация нарушила классовые границы[904]. Когда аристократы из Кана отказались пустить обычных людей в свое любимое кафе, группа разъяренных горожан выставила их на улицу и заставила отдать честь флагу, сооруженному в честь третьего сословия. Арди, описав несколько подобных случаев, назвал их «своего рода небольшой войной между дворянами и третьим сословием»[905]. Последнее вымещало свой гнев и на высшем духовенстве. В Лионе толпа сожгла пастырское предписание (mandement) епископа, в котором тот нападал на третье сословие[906]. Наконец, Париж облетела острота одного крестьянина, избранного депутатом от Фалеза. В ответ на вопрос, какие злоупотребления он хотел бы осудить, тот ответил: «Голубей, кроликов и монахов… Голуби едят наш хлеб после того, как мы его посеем, кролики – когда он растет, а монахи – когда он уже собран в снопы»[907].

По мере поступления сообщений из провинций атмосфера в Париже становилась все более напряженной. «Меморандум принцев» задал тональность настроений придворной знати предупреждением о том, что в случае созыва Генеральных штатов привилегированные сословия потеряют все, а монархия рухнет. Согласно слухам, доходившим до Парижа, придворные «гранды» оказывали влияние на недругов Неккера в правительстве, в число которых входили большинство остальных министров, а то и, возможно, все. Парламентские возмутители спокойствия во главе с д’Эпременилем, которого теперь называли «самым грозным врагом третьего сословия и г-на Неккера», пытались взять на себя инициативу в защите дворянства и духовенства[908].

Затем как будто из ниоткуда появился новый защитник знати – не кто иной, как Шарль-Александр де Калонн. В феврале он опубликовал открытое Lettre adressée au Roi («Письмо к королю»), в котором предупреждал Людовика о том, что страна скатывается к анархии, собственность (включая феодальные права) находится под угрозой, а сам трон – в опасности. Поддерживая «Меморандум принцев», Калонн утверждал, что третье сословие подорвет авторитет короля, захватив законодательную власть в Генеральных штатах, поскольку непрекращающиеся волны радикальных памфлетов произвели «революцию в умах людей»[909]. Чтобы переломить ситуацию, дворянство и духовенство должны взять на себя руководство Генеральными штатами и создать такое государственное устройство, которое наделило бы их как союзников короля полномочиями в верхней палате, подобно английской палате лордов.

Однако для привилегированных сословий Калонн был неподходящим лидером. Запомнившийся своими нападками на налоговые льготы церкви и дворянства в 1787 году, он стал олицетворением деспотизма министров, а его письмо королю, опубликованное в Лондоне, где он скрывался, казалось, бросало вызов преобладающим в нации настроениям. Но в этом и был его смысл. Калонн утверждал, что наделение властью третьего сословия есть не возрождение нации, а зерно анархии, уничтожение монархии и связанных с ней привилегий. При Неккере состояние государства настолько ухудшилось, что следовало созвать Генеральные штаты, однако их нужно воспринимать не как народное собрание, а как спасательную операцию. Калонн давал понять, что сам взялся бы за эту работу. Предложения его заключались в следующем: избрать его депутатом от аристократии, поручить ему раскрыть истинную природу дефицита (с одновременным опровержением клеветнических нападок на его руководство государственными финансами) и признать его «архитектором» нового государственного устройства, которое принесет пользу народу и при этом сохранит иерархический общественный порядок с «грандами» наверху.

Письмо Калонна попало в Париж в разгар полемики вокруг выборов в Генеральные штаты и произвело фурор. Нувеллисты[910] сообщали, что об этом сочинении говорил весь город. Несмотря на большой объем (143 страницы) и довольно высокую стоимость (3 ливра), оно получило широкое распространение и было воспринято всерьез как вызов преобладающим доводам в пользу третьего сословия. Но от письма Калонна нельзя было просто отмахнуться как от реакционной пропаганды, поскольку оно предлагало популярные реформы, включая ограниченную свободу прессы и равенство в налогообложении, – в некотором смысле все это звучало прогрессивно. Калонн ссылался на Монтескье, Адама Смита, Уильяма Блэкстоуна и «прогресс Просвещения»[911], и даже его враги признавали, что его работа была хорошо написана и в некоторой степени убедительна[912].

В самом известном из опровержений письма Калонна, опубликованном Серутти под заголовком Observations rapides sur la Lettre de M. de Calonne («Краткие замечания по поводу письма г-на де Калонна»), утверждалось, что если он ступит на территорию Франции, то его следует судить как преступника, а не приветствовать как защитника монархии. Власть короля, полагал Серутти, в действительности укрепится благодаря поддержке Генеральных штатов, а обращение Калонна к привилегированным сословиям грозит спровоцировать «гражданскую войну»[913]. Калонн ответил на это вторым письмом (Seconde lettre), датированным 5 апреля. К тому времени насилие в Бретани и других провинциях привнесло в полемику вокруг Генеральных штатов сигналы о том, что гражданская война действительно может разразиться. В своем новом обращении к дворянству, гораздо более радикальном, чем первое, Калонн придерживался именно этой точки зрения. Он действительно попытался избраться депутатом от округа Байель, но был вынужден вернуться в Лондон. Затем, следя за брожением, вызванным все более разнузданной публицистикой, он выступил с предупреждением и пророчеством: классовая вражда достигла такой степени, что монархия обречена, – если только знать не предпримет действий по сохранению иерархического порядка, который является единственным подходящим устройством для такой монархии, как Франция[914]. Если «Меморандум принцев» предупреждал привилегированные сословия об опасностях, которые им угрожали, то письмо Калонна предоставило им программу действий.

Одновременно на сцене появилась еще более заметная публичная фигура – герцог Орлеанский, предложивший иной план действий. Несмотря на то что он был первым принцем крови, он не подписал «Меморандум принцев» и приобрел репутацию человека, бросающего вызов королевской власти. В середине марта герцог опубликовал широко разошедшийся памфлет, в котором проинструктировал своих уполномоченных лиц в шести десятках округов, где у него имелась собственность, относительно того, какие позиции они должны занять в избирательных собраниях. При составлении наказов о желаемых переменах им следовало отстаивать принципы, одобренные герцогом: свободу личности, свободу прессы, равенство налогообложения и полномочия Генеральных штатов утверждать любые налоги и займы. Герцог не оспаривал исключительные права дворянства и не выступал за «подушный принцип» голосования, однако наметил перспективу появления в Генеральных штатах орлеанистской партии, поскольку дал своим людям распоряжение голосовать за тех кандидатов, которых он назначит[915].

Более того, сочинение герцога Орлеанского вышло из печати с приложением в виде памфлета Délibérations à prendre dans les assemblées de bailliages («Постановления, подлежащие принятию в окружных собраниях»), написанного небезызвестным аббатом Сийесом. Здесь он отказался от наиболее радикальных аргументов, изложенных в работе «Что такое третье сословие?», предлагая последнему сотрудничество с дворянством и духовенством, однако продолжал приравнивать третье сословие ко всей нации и настаивать на его полномочиях по созданию государственного устройства, основанного на равенстве граждан. В свою очередь, герцог Орлеанский в своих инструкциях объявил, что поддерживает принципы, провозглашенные Сийесом в его тексте[916]. Таким образом, в совокупности две эти работы предлагали согласованные действия по продвижению радикальной программы на выборах в округах и на первых заседаниях Генеральных штатов.

Согласно сообщениям современников, именно так они были восприняты в Париже. Арди писал, что оба сочинения произвели «на всех поразительное впечатление», продемонстрировав амбиции герцога Орлеанского стать лидером третьего сословия и преобразовать монархию. Кое-кто, отмечал Арди, усмотрел в программе Сийеса «подстрекательство», однако другие сочли ее убедительной[917]. Наиболее прямолинейные нувеллисты приветствовали вмешательство герцога в выборы как противодействие попытке Калонна мобилизовать дворянство и духовенство. Умеренная «Лейденская газета» освещала два упомянутых сочинения и письмо Калонна подробно, но без комментариев, отметив лишь, что мнение публики было решительно настроено против Калонна[918].

Все эти тексты привлекли к себе большое внимание, поскольку спровоцировали споры как раз в тот момент, когда должны были состояться собрания по избранию депутатов Генеральных штатов. Правда, нет никаких свидетельств того, что парижане стали воспринимать эту процедуру как выбор между крайностями – Сийесом и простонародьем, с одной стороны, и Калонном и аристократией, с другой. Хотя мы можем только догадываться, какие предпочтения имело большинство избирателей, оно, вероятно, поддержало умеренный сценарий, рекомендованный схемой Тарге, который вскоре будет избран председателем собрания третьего сословия в Париже. Но вне зависимости от взглядов люди приходили в избирательные собрания в атмосфере, пропитанной враждебностью между вновь заявившими о себе привилегированными слоями общества и все более агрессивным третьим сословием. Сообщения современников были наполнены формулировками, которые свидетельствовали о страхе и дурных предчувствиях: «ропот», «брожение», «суматоха», «воспламененные души», «смятение»[919].

Власти позаботились о том, чтобы о выборах был проинформирован весь Париж. 16 апреля официальные глашатаи на рынках, в общественных местах и на перекрестках били в барабаны и декламировали все 27 статей эдикта, призывавшего три сословия составить свои наказы о желаемых переменах и избрать депутатов в Генеральные штаты на отдельных собраниях. Печатные экземпляры эдикта были развешаны по всему городу, а разносчики громогласно предлагали их на улицах. В эдикте от 13 апреля указывалось, что Париж будут представлять 40 депутатов: по десять от духовенства и дворянства, двадцать от третьего сословия. Священнослужители должны были встретиться в большом зале собраний архиепископства, знать – в двух десятках установленных мест, а простонародье – в церквях, расположенных на территории 60 избирательных округов. Интерес к предстоящему событию проявили даже те, кто был лишен избирательного права. Некоторые грузчики, угольщики и другие неквалифицированные рабочие, которые не платили минимальные налоги в размере 6 ливров, протестовали, что их не допустили к голосованию[920].

Предвидя насилие – в форме политических волнений, хлебных бунтов или того и другого сразу, – правительство направило для патрулирования города дополнительные отряды французской гвардии численностью по восемь солдат. Кроме того, власти разместили пушки в ключевых точках города, а также держали наготове кавалерию численностью 1200 сабель. Двадцатого апреля первые собрания дворянства и духовенства прошли без происшествий. На следующее утро, когда парижане, представлявшие третье сословие, стали стекаться на свои первичные собрания, в городе было на удивление тихо. По данным «Лейденской газеты», явка была меньше, чем ожидалось, из‑за страха, вызванного слухами о готовящемся восстании. Чтобы погасить любые вспышки насилия до того, как они смогут распространиться, каждому командиру батальонов было поручено курировать 15 из 60 избирательных округов. На окружные собрания командиры направили своих уполномоченных с задачей отслеживать количество избирателей и подслушивать разговоры. Эти люди с интервалом в 15 минут должны были составлять отчеты, которые затем передавались по цепочке командования, а один раз в час сводки о происходящем отправлялись курьером в Версаль[921].

В каждом из 60 округов граждане отстаивали независимую позицию, отвергая кандидатуры глав собраний, названные официальными лицами из Ратуши, и избирая собственных председателей и секретарей. Затем люди обсуждали основополагающие вопросы, принимали резолюции, рассматривали проекты наказов, принимали делегации из других округов, направляли своих делегатов – все это украшалось большими порциями красноречия – и, наконец, после обсуждения в течение всей ночи, а то и дольше голосовали за выборщиков на общее собрание, где должен был определиться состав парижских депутатов. Арди, присутствовавший на собрании округа Матюрен, в своем подробном описании происходившего сообщает о радости сограждан из‑за того, что они сами берут ответственность за свои дела. Начав работу в 9 часов 21 апреля, окружная комиссия завершила заседание только в 8:30 утра следующего дня, и даже после этого оно формально продолжалось, пока сотрудники составляли протоколы и выполняли различные процедуры в Ратуше. Из 260 человек, пришедших к началу собрания, 136 продержались до конца[922].

23 апреля выборщики от трех сословий – в общей сложности 800 человек – в сопровождении большой толпы зрителей явились на общее собрание, которое состоялось в большом зале архиепископства. В течение всей сессии, длившейся 15 часов, они произносили речи. Из-за шума и неразберихи было невозможно следить за дебатами, в ходе которых обсуждался вопрос о том, представлять один наказ от всего Парижа или три – от каждого сословия. Ораторам приходилось перекрикивать друг друга, пока председательствующий тщетно пытался поддерживать порядок. В какой-то момент герцог Орлеанский, который называл себя «парижским горожанином» (bourgeois de Paris), взобрался на стул и провозгласил солидарность с третьим сословием. Наконец, в 10 часов был объявлен перерыв, хотя собравшиеся не продвинулись дальше подтверждения своих полномочий – формальности, обычно выполняемой в начале собрания.

Король отложил открытие Генеральных штатов на неделю, так что для избрания парижских депутатов было достаточно времени. Но выборщики на общем собрании увязли в переговорах – публика использовала формулировку «сговор», – которые продолжались до 19 мая, то есть заняли еще две недели после открытия Генеральных штатов. Не будучи в состоянии действовать сообща, выборщики разделились по сословиям на три отдельных собрания. Каждое из них разработало проект собственного наказа, а затем приступило к выборам депутатов. Собрание третьего сословия назначило 42 своих члена для рассмотрения наказов, поступивших из 60 округов, которые предстояло объединить в общий текст, выражающий позицию всех непривилегированных парижан[923].

Как раз в тот момент, когда интерес публики к выборам достиг пика, состоялся взрыв насилия, изменивший атмосферу происходящего. Уже несколько недель весь Париж был на взводе, а из провинций продолжали поступать сообщения о хлебных бунтах, однако народные волнения (émotion populaire) застали всех врасплох, поскольку вспыхнули они не на рынках. Восстание началось 27 апреля в Сент-Антуанском предместье, где разъяренная толпа рабочих разграбила дом и фабрику Жана-Батиста Ревейона, того самого обойного мануфактурщика, который профинансировал первый полет на воздушном шаре, а также дом его соседа Анрио, владельца производства селитры. Ревейон был одним из избирателей, и в ходе окружного собрания он, по слухам, заметил, что рабочий должен быть в состоянии содержать семью на плату в 15 су в день. Тем временем большинство работников Ревейона рассчитывали на плату в 25 су, к тому же всю зиму они просидели без работы. Обезумевшие от ярости из‑за своих страданий, рабочие Ревейона, к которым присоединились их товарищи из предместий, на протяжении двух дней бесчинствовали на большей части города: сначала они попытались пленить мануфактурщика в собрании выборщиков, а потерпев неудачу, вступили в бой с солдатами. Как мы увидим в следующей главе, это восстание вызвало столько преувеличенных толков, что выяснить, как именно развивались события, непросто. Парижане полагали, что были убиты и ранены около 600 человек. К 29 апреля порядок был восстановлен, но анархия, казалось, охватила город всего за несколько дней до первого заседания Генеральных штатов в Версале[924].

В этой напряженной обстановке в Париже продолжались собрания выборщиков, горожане тем временем, опасаясь нового восстания, запасались провизией, а солдат, патрулирующих столицу, было так много, что она напоминала «поле боя»[925]. Собрание парижских выборщиков-дворян приняло резолюцию в пользу равного налогообложения, хотя и сообщалось, что это был пустой жест, поскольку большинство аристократов были полны решимости сохранить все свои привилегии. Выборщики из духовенства также открыто выступили против того, чтобы пожертвовать какими-либо привилегиями, и за сохранение абсолютной власти короля. Тем временем 3 мая собрание парижского третьего сословия приступило к обсуждению проекта своих наказов, состоявшего из сотни пунктов. Однако выборщики настолько расходились во мнениях, что отложили голосование и провели следующие дни, формируя ряды сторонников. После долгих препирательств 11 мая они все-таки согласовали текст, а затем начали новый раунд переговоров – по избранию депутатов. На избрание первого депутата – им стал астроном Жан-Сильвен Байи – ушел целый день. Затем в спорах и голосованиях по списку кандидатов минуло еще несколько суток. Поскольку дебаты затягивались, некоторые раздраженные избиратели подавали фиктивные бюллетени, например за «господина Дефицита, которому мы обязаны созывом Генеральных штатов»[926]. Наконец, 19 мая был избран двадцатый депутат – им стал аббат Сийес, которого отвергли выборщики от духовенства, но приветствовали выборщики третьего сословия (они не допускали в ряды своих кандидатов представителей дворянства, однако духовенство имело такую возможность). К тому моменту парижские депутаты от духовенства и аристократии уже участвовали в заседаниях Генеральных штатов, продолжавшихся две предшествующие недели.

По сообщению Арди, кое-кто был недоволен итогами выборов депутатов от третьего сословия Парижа. По утверждению сплетников, которые обнаружили здесь тот самый сговор, среди депутатов было слишком много юристов, адвокатов и нотариусов (восемь из двадцати). Кроме того, Арди без особого энтузиазма воспринял наказ от третьего сословия, который был опубликован 28 мая[927]. В действительности это был впечатляющий текст на 69 страницах, подписанный председателем собрания выборщиков Тарге и тремя другими его членами, Камю, Байи и Гильотеном, которые вместе с Тарге были выбраны депутатами Генеральных штатов. В начале наказа была представлена Декларация прав, которая включала принципы в пользу третьего сословия, отстаиваемые в большинстве публицистических сочинений, в частности в брошюре самого Тарге: равенство граждан, личные свободы, свобода прессы и верность закону как выражению общей воли. В разделе о государственном устройстве звучало требование собирать Генеральные штаты регулярно и вверить им полномочия в рамках новой налоговой системы, основанной на принципе равного обложения. В то же время декларация не оспаривала исключительных прав дворянства и не отвергала отдельных законодательных функций короны, поскольку в ней утверждалось, что право издавать законы принадлежит нации «совместно с королем». Конкретные требования парижан были обозначены только на последних десяти страницах наказа, причем они тоже были умеренными. Несмотря на рекомендацию создать выборное муниципальное собрание, в наказе не затрагивался вопрос об упразднении гильдий и не упоминался Парижский парламент. Тем не менее в конце содержалось требование, которое имело большой общественный резонанс, – снести Бастилию[928].