Тексты памфлетов печатались на бумаге, но их содержание носилось в воздухе и смешивалось с той какофонией, которую французы именовали bruits publics [буквально: общественные шумы, переносно: слухи]. Памфлеты сеяли слухи. Они зачитывались на публике, превращались в представления, восхвалялись, опровергались и усваивались в разговорах, наполнявших lieux publics (общественные места). Кроме того, читатели размышляли над этими сочинениями в тишине приватной обстановки, но, оказавшись на улице, сталкивались с другими парижанами на рынках, набережных, в кафе, на Новом мосту, на территории Дворца правосудия, во внутреннем дворе Лувра, в Тюильри, на скамейках Пале-Рояля и около Люксембургского дворца. Общественный климат формировался постепенно, подобно дыму из тысячи труб, собиравшемуся над городом.

Как утверждал один из авторов новостных бюллетеней, лучшим описанием этих «общественных шумов» было импрессионистическое сочинение Les entretiens du Palais-Royal («Разговоры в Пале-Рояле») (1788)[869]. Его автором был Луи-Себастьен Мерсье, внимательный наблюдатель за парижской жизнью, который пересказал разговоры людей, собиравшихся у книжных киосков и бродивших по садам Пале-Рояля, – точнее, он предлагал воображаемую реконструкцию этих разговоров, а не буквально их воспроизводил. Как пояснил Мерсье, обилие памфлетов и слухов было спровоцировано всеобщим «ропотом», охватившим Париж[870]. В продолжении своего сочинения под заголовком Les entretiens du Jardin des Tuileries («Разговоры в садах Тюильри») (1788) Мерсье описывал, как происходила эта «шумиха» (brouhaha). Прогуливаясь по садам Тюильри, прохожие при встрече друг с другом импровизировали, стремительно переходя от темы к теме. Всех волновали текущие события и публичные фигуры. Например, вот как два человека спорили о финансовом кризисе. «Он неправ», – сказал один из них. «Он прав», – ответил другой. О чем они говорили? Речь шла о двух известных противниках, которые незадолго до этого заняли публичную позицию в полемике по финансовым вопросам. Поскольку все читали их докладные записки и изучали представленные ими расчеты, было абсолютно необходимо занять чью-либо сторону[871]. Затем вокруг спорщиков собралась толпа людей, которые перебивали, принимали доводы одной или другой стороны и переходили к иным жарким дискуссиям. Один аббат, надев очки, зачитал вслух эдикт парламента. Слушатели бросились в близлежащее кафе, чтобы добыть больше сведений. Незнакомые люди пересказывали друг другу сообщения о последних новостях. Два человека затронули тему Генеральных штатов, согласившись, что Собрание нотаблей – это пустяки по сравнению с предстоящими событиями, потому что Генеральные штаты, несомненно, будут созваны. Вопрос заключался только в том, когда состоится первое заседание и кто будет избран в депутаты, – по обоим пунктам у спорщиков имелись твердые мнения. Последовала общая дискуссия, породившая надежды и опасения относительно того, чего можно ожидать в будущем.

Люди, собиравшиеся в Люксембургском саду, как правило, относились к праздным слоям публики, однако Мерсье подчеркивал, что чтение памфлетов и обсуждение вопросов общественной значимости распространялись на все круги парижского социума. «Каждый хочет быть автором или читателем, – писал он. – Даже кучер читает какое-нибудь только что вышедшее сочинение, сидя на своих козлах. В спорах участвуют все, вплоть до домашней прислуги и водоносов»[872]. Разумеется, Мерсье часто позволял своему воображению разыграться, и его наблюдения не следует воспринимать буквально. Однако многое из присутствующего в его сочинении можно подтвердить выбранными наугад ремарками в газетах и дневниках.

«Все пишут, все читают», – сообщалось в «Тайной литературной корреспонденции»[873]. Это издание описывало жаркие дискуссии, которые велись рядом с книжными киосками Пале-Рояля, в особенности в магазине «Дессенн», где собирались сторонники третьего сословия, осуждавшие сословия привилегированные[874]. Неподалеку, в «Кафе де Фуа», памфлеты зачитывались вслух, и «граждане в дискуссиях по государственным вопросам доходили до исступления». Когда было устроено чтение опровержения «Меморандума принцев», собравшиеся кричали «Браво!» после самых сильных фрагментов[875]. В еще одном эпизоде толпа сожгла памфлет, в котором выражались симпатии к дворянству. Шумная публика в «Кафе дю Каво», также находившемся в пассажах Пале-Рояля, аналогичным образом выражала свое возмущение апологиями привилегий. Этот же памфлет был зачитан вслух, осужден, разорван в клочья и подвергнут сожжению, пародирующему сжигание книг Парижским парламентом[876]. В 1788 и 1789 годах парламент распорядился сжечь множество публицистических сочинений. В ходе этого тщательно продуманного действа палач (maître des hautes œuvres, мастер высшей меры) протыкал книги мечом и поджигал их у подножия парадной лестницы во дворе Дворца правосудия. Однако к описываемому моменту уже было известно, что эта традиционная церемония обеспечивает отличную рекламу текстам, которые парламент хотел запретить, поэтому теперь они уничтожались вне глаз публики. После того как парламент отказался от публичного сожжения книг, викарий церкви Сен-Сюльпис устроил самодеятельное аутодафе одному атеистическому памфлету, который он счел особенно оскорбительным[877]. Вне зависимости от своего содержания памфлеты принадлежали к миру зрелищ, где тексты пересекают границы прочтения в частном порядке, попадая в шумное публичное пространство.

Памфлеты писались в соответствии с ходом событий. Несмотря на огромный объем подобной продукции, вплоть до последних месяцев 1788 года она не привносила новых элементов в идеологическую среду. После прихода Неккера в правительство публицисты перешли от постоянных нападок на министерский деспотизм к вопросам, связанным с Генеральными штатами, и в общественном дискурсе на уровне теории стали задавать тон несколько пространных трактатов.

Почти все эти сочинения отстаивали интересы третьего сословия, оспаривая притязания парламентов, основанные на исторически сложившемся устройстве государства. Самый мощный из упомянутых трактатов – Observations sur l’histoire de France («Размышления об истории Франции»), – написанный известным «философом» Габриэлем Бонно де Мабли, представлял собой шеститомный обзор истории страны от древних франков до Людовика XIV. Мабли признавал существование исконной формы народного собрания – Марсова поля (Champ de Mars), – однако оно не сформировало преемственности легитимной власти от франков к первым созывам Генеральных штатов и ныне действовавшим парламентам. История Франции в его изложении в основном представляла собой борьбу за власть между сильными мира сего, злоупотребления со стороны знати и духовенства и страдания простых людей. Мабли умер в 1785 году, и шестой том его работы, опубликованный только в конце 1788 года, заканчивался горькими размышлениями о парламентах и правительстве Мопу, а не обнадеживающим пророчеством о Генеральных штатах. Однако сторонники третьего сословия ухватились за трактат Мабли как за произведение в защиту простых людей, написанное с красноречием, уступавшим только Руссо[878].

Автор Recueil de pièces historiques sur la convocation des Etats-Généraux et sur l’élection de leurs députés («Сборника исторических событий, связанных с созывом Генеральных штатов и выборами их депутатов») Луи-Леон-Фелисите де Бранкас, граф де Лораге, опроверг доводы в пользу схемы 1614 года при помощи тщательного анализа исторических прецедентов. В заключение этой работы говорилось, что ничто не оправдывает «одиозные и презренные привилегии угнетающего класса привилегированных» – сильные выражения из уст аристократа[879]. В еще одном сочинении, Les Etats-Généraux convoqués par Louis XVI («Созыв Генеральных штатов при Людовике XVI»), Тарге, который тогда находился на пике популярности, развил свои исторические аргументы, продемонстрировав, что предыдущие собрания Генеральных штатов были непоследовательными по организации и неэффективными по результатам. Вместо того чтобы оглядываться на сомнительное прошлое, подчеркивал Тарге, французы должны подготовить почву для славного будущего. Это подразумевало выход за рамки визильской схемы: вместо количества депутатов, равного численности представителей первых двух сословий вместе взятых, как предлагалось в данной модели, третье сословие, утверждал Тарге, должно иметь трех депутатов на каждого представителя от духовенства и знати. Прежде всего Тарге призывал французский народ действовать в гармонии, как единая нация: «Французы, будьте едины!.. Будьте французами, будьте только французами!» Взывая к национальному духу, Тарге избегал нападок на дворянство и сохранял умеренный тон. Однако его высказывания подтвердили, что революционная лексика прочно вошла в политические дискуссии. Тарге назвал Генеральные штаты «национальным собранием», которое должно выражать «общую волю» французского народа и принять конституцию, основанную на «естественных правах человека». Возрожденная Франция станет страной «свободы, равенства и братства»[880] – насколько я могу судить, именно из уст Тарге впервые прозвучал будущий лозунг Революции.

Судя по отзывам современников, в 1788 году трактат Тарге и два его продолжения, вероятно, оказали наибольшее влияние на читающую публику, однако на общем фоне выделялись и некоторые другие сочинения. Mémoire sur les Etats-Généraux, leurs droits et la manière de les convoquer («Записка о Генеральных штатах, их правах и способах созыва») Луи-Александра де Лонэ, графа д’Антрег, еще одного аристократа, занимавшего антиаристократическую позицию (и имевшего тесные связи с «философами», в частности с Руссо), дополняла аргументацию Тарге и подкрепляла ее более масштабным и эмоционально насыщенным обзором французской истории. Упоминая Марсово поле, д’Антрег связывал этот институт с аргументами в пользу народного суверенитета. Он утверждал, что французский народ сохранил за собой право принимать законы и даже избирать своих королей, а сам народ есть не что иное, как третье сословие. Несмотря на столетия деспотизма, он никогда не терял своей легитимной власти. Правительство Бриенна и Ламуаньона представляло деспотизм в его наиболее «одиозном» проявлении; однако злоупотребления сами по себе вызвали реакцию, которая приведет к новому конституционному порядку, где законы будет диктовать «общая воля», хотя исполнительную власть предполагалось оставить в руках Людовика XVI[881].

В сочинении Mémoire pour le peuple français («Записка о французском народе») Жозеф-Антуан Серутти (Черутти), второстепенный литератор, получивший образование у иезуитов, доказывал правоту третьего сословия, отвергая исторические прецеденты как противоречивые и неуместные. Серутти подчеркивал, что после 1614 года простонародье вносило свой вклад во все сферы жизни Франции, однако не обладало никакими полномочиями в управлении государственными делами. Если же предоставить простым людям законное место в Генеральных штатах, то они проведут реформы наподобие равного налогообложения, не угрожая более высокому статусу привилегированных сословий. Относительная умеренность Серутти – он ссылался на Монтескье и британскую модель конституционной монархии – пришлась по душе таким читателям, как Арди, который цитировал длинные выдержки из его сочинения в своем дневнике[882].

Жан-Поль Рабо Сент-Этьен, самая известная публичная фигура среди французских протестантов, выдвигал аналогичный аргумент, хотя и в более воинственном тоне. В своих Considérations sur les intérêts du Tiers-Etat («Замечаниях об интересах третьего сословия») он обратился непосредственно к этой группе населения страны, призвав ее отстаивать собственные интересы, поскольку они совпадают с интересами нации. «Вы и есть нация, – провозгласил Сент-Этьен. – Вы платите налоги, поэтому у вас должно быть право голоса. Руководствуйтесь здравым смыслом, а не схемой 1614 года, реализуйте свой суверенитет, не обращая внимания на доводы парламентов об основных законах, возьмите под свой контроль Генеральные штаты, заставьте духовенство платить налоги пропорционально его богатству, уважайте почетные права дворянства, но заставьте платить налоги и его. Привилегированные сословия владеют более чем половиной земли, однако составляют небольшую часть населения (500 тысяч человек против 25 миллионов) и обладают непропорционально большой властью. Вы можете обойтись без них. Вы и только вы – третье сословие, суверенный народ, нация – в союзе с королем сможете создать порядок, основанный на заботе об общем благе»[883]. Памфлет Рабо выдержал по меньшей мере четыре издания и получил широкую известность. В марте 1789 года Французская академия присудила ему премию как одной из двух самых ценных работ среди всех недавних публикаций.

Еще один трактат, опубликованный в январе 1789 года, носил название Qu’est-ce que le Tiers-Etat? («Что такое третье сословие?»). Этот текст аббата Эммануэля-Жозефа Сийеса объемом в 127 страниц, который можно было купить в любой книжной лавке за 30 су, переизданный по меньшей мере дважды и сразу же признанный выдающимся по своей убедительности, привел дискуссию о Генеральных штатах к кульминации[884]. Сочинение Сийеса перекликалось со многими предыдущими памфлетами. Действительно, в этом трактате было не так уже много идей, которые не обсуждались прежде, но уже известные мысли соединялись в нем оригинальным образом. Сийес упомянул о своем долге перед «двадцатью писателями», которые защищали третье сословие, похвалил авторов-аристократов, выступавших против привилегий, и присоединился к хору сочинителей-патриотов, которые выбрали своей главной мишенью «Меморандум принцев». Отличительной чертой памфлета Сийеса была его риторическая сила. В первом абзаце сложные темы, которые обсуждались на протяжении нескольких месяцев, сводились к трем простым вопросам и ответам:

Что такое третье сословие? – Все.

Чем оно было до сих пор в политическом отношении? – Ничем.

Чем оно желает быть? – Чем-нибудь[885].

Эта формулировка – «чем-нибудь» – вовлекала читателя в, казалось бы, простой спор, который вел к радикальному выводу. Третье сословие производило все товары и услуги, необходимые обществу, и платило все налоги, но при этом не участвовало в управлении страной. При ближайшем рассмотрении доля, которую оно требовало, это скромное «что-нибудь», оказывалась всем, потому что именно третье сословие было источником всей легитимной власти, именно оно являлось нацией. Дворянство и духовенство были лишними, паразитирующими элементами, они вообще не были частью нации, поэтому третье сословие должно обойтись без них, утвердив свой суверенитет, провозгласив себя нацией и используя Генеральные штаты для создания нового конституционного порядка, при котором все граждане, за вычетом привилегированных слоев, будут равны.

Подобно Рабо Сент-Этьену и Тарге, Сийес основывал свои аргументы на принципах, а не на исторических прецедентах, а большинство своих принципов он позаимствовал у Руссо, обращаясь к «естественному состоянию» и возникновению общей воли в самом начале появления общества. Сийес не называл имени Руссо и обходил стороной сложности его концепции общей воли, придя к выводу, который Руссо отвергал: народ – граждане огромной страны – может быть представлен своими депутатами в национальном собрании.

Однако Сийес не углублялся в политическую теорию – он прежде всего предлагал стратегию расширения прав и возможностей третьего сословия. Он разработал план проведения выборов, настаивал, чтобы привилегированные сословия были исключены из числа представителей третьего сословия, убеждал депутатов от третьего сословия сформировать национальное собрание (где король был бы всего лишь «первым гражданином») и советовал им не проводить никаких фискальных реформ, пока не будет принята конституция[886]. Закрепив суверенитет народа в конституционном порядке, депутаты могли сложить полномочия и предоставить последующим созывам собрания заниматься привычными делами государственной администрации. Именно тогда третье сословие займет свое законное место как нация – не как «что-нибудь», а как «все».

Если бросить взгляд назад на брожения 1788 года, то можно увидеть, как изменились настроения. В начале 1788 года общественные дела представлялись парижанам продолжением борьбы между властью правительства и сопротивлением парламента. По мере усиления финансовых проблем конфронтация сперва выглядела как повторение беспорядков времен правительства Мопу, однако восстания в Париже и провинциях вызвали коллективную реакцию, которая вышла за рамки возмущения «патриотов» в 1771 году. Деспотизм министров – привычный рефрен парламентских протестов – теперь воспринимался как угроза обычным гражданам и нации в целом. После падения Бриенна и Ламуаньона угроза отступила, хотя и не исчезла, а затем все изменилось. Сийес со свойственной ему проницательностью так охарактеризовал трансформацию политического ландшафта: «Прошло время, когда все три сословия, борясь против деспотизма министров, готовы были объединиться против общего врага»[887]. Решение короны созвать Генеральные штаты создало условия для новых дискуссий, а решение парламента поддержать схему 1614 года поставило перед «политическими писателями», как называл своих коллег Сийес, новую мишень – уже не только реакционные члены парламентов, но и привилегированные слои общества в целом. К концу 1788 года брожения придали давним обидам новый импульс. Памфлеты, сопровождаемые «общественными шумами», призывали простых людей отождествлять себя с французским народом как таковым и считать себя гражданами нации, преисполненной решимости установить новый политический порядок.

Этот сдвиг произошел на уровне коллективных настроений и страстей, а не просто под влиянием мнения публики. Парижане – или по меньшей мере те, кто следил за общественными делами, – имели твердое мнение по многим вопросам, которые возникали в предыдущие десятилетия и не имели отношения к вопросу о созыве Генеральных штатов. Одни утверждали, что власти должны регулировать торговлю зерном и контролировать цены на хлеб, другие выступали за свободную торговлю. Предложения о введении земельного налога (subvention territorial) привлекали сторонников реформ, однако некоторые из них были обеспокоены тем, что интенданты или привилегированные сословия могут доминировать в провинциальных собраниях, которые должны были определять размеры налога. Реформаторы хотели отменить трудовую повинность в виде работ на строительстве дорог или соответствующий налог (corvée), габель (налог на соль), а некоторые из них призывали упразднить и генеральных откупщиков. Однако реформаторы колебались, стоит ли атаковать свободы провинций – соглашения, или капитуляции (capitulations), на основании которых сохранялась некоторая автономия отдаленных частей страны. Спекуляции на бирже, займы короне и угроза банкротства монарха продолжали вызывать полемику. Оставались чувствительными и религиозные вопросы, в особенности в связи с эдиктом о терпимости к лицам некатолического вероисповедания, который, как уже отмечалось, не пользовался популярностью среди многих парижан. В правовой системе требовались реформы наподобие отмены пыток, пересмотра границ юрисдикций судов и сокращения судебных издержек. Однако многие выступали против этих реформ, поскольку они были частью программы Ламуаньона по лишению парламентов их власти. Споры вызывали и международные отношения (Иденский договор с Великобританией, обязательства перед нидерландскими патриотами), вооруженные силы (недопущение простонародья к высшим армейским званиям) и помощь бедным (увеличение числа нищих, больных и беспризорных в hôpitaux). Отмена работорговли, а в конечном счете и рабства стала злободневным вопросом после учреждения в феврале 1788 года Société des amis des noirs («Общества друзей темнокожих»), вызвавшего противодействие рабовладельцев из Сан-Доминго, которые в августе 1789 года объединились в Клуб Массиак, мощную лоббистскую структуру сторонников рабства. Короче говоря, идеологический ландшафт был насыщен множеством проблем, которые активизировали различные течения общественного мнения, однако их не следует путать с высокомерной враждебностью к правительству.

Мнения публики по-прежнему разделялись – во многом потому, что некоторые предложения были связаны с правительством Бриенна и Ламуаньона, чья программа реформ включала меры, которые одним казались прогрессивными, а другим – репрессивными. Бриенн, хоть и имел сан архиепископа, был вполне светской фигурой со связями среди «философов», в частности с аббатом Морелле, его близким другом со студенческих времен. Морелле поддерживал Бриенна во время кризисов 1787–1788 годов (именно он был выбран в качестве главного памфлетиста среди «рабов» Бриенна в Пленарном суде) не только из дружеских побуждений, но и потому, что реформы Бриенна соответствовали духу Просвещения, который отстаивал Вольтер. Последний ненавидел парламенты за сжигание книг, нетерпимость, религиозный фанатизм и узость взглядов. Его Histoire du Parlement de Paris («История Парижского парламента») послужила оружием для всех врагов парламента, в особенности для коллег-«философов», которые выступали за терпимость и свободу мнений.

Одним из них был маркиз де Кондорсе, чьи работы, написанные в 1787–1789 годах, представляли точку зрения, которая отличалась от господствующей в антиправительственной публицистике[888]. Друг и биограф Вольтера и враг д’Эпремениля[889], Кондорсе опубликовал полдесятка памфлетов о текущих событиях, писал анонимно и, как уже отмечалось выше, часто использовал псевдонимы типа «горожанин Нью-Хейвена» и «гражданин Соединенных Штатов». В качестве почетного гражданина Нью-Хейвена он придерживался радикального республиканского подхода к политике. Кондорсе изложил свои принципы в работе Lettres d’un bourgeois de New Haven à un citoyen de Virginie («Письма горожанина Нью-Хейвена к гражданину Виргинии») (1787): любое правительство должно уважать естественные права человека; всем гражданам следует участвовать в законодательном процессе, избирая своих представителей в генеральную ассамблею; все землевладельцы (включая женщин) должны считаться гражданами и платить налоги в справедливом эквиваленте; все государственные дела должны быть защищены от «любого влияния черни», то есть низших, беднейших и наиболее иррациональных слоев общества[890].

Выступая от лица американца, Кондорсе признавал, что эти принципы должны быть адаптированы к реалиям французского общества и политики. Его работа Lettres d’un citoyen des Etats-Unis à un Français sur les affaires présentes («Письма гражданина Соединенных Штатов французу о текущей ситуации») («Philadelphie», 1788), созданная вскоре после государственного переворота 8 мая, призывала французов поддержать правительство Бриенна – Ламуаньона и опровергала распространенный аргумент о деспотизме министров. Кондорсе утверждал, что истинные деспоты заседают в парламентах – они олицетворяют аристократический порядок, противоречащий естественным правам человека: свободе, равенству, безопасности и собственности. Политика министров, пусть и несовершенная, способствовала соблюдению этих прав, и в поддержку этого довода Кондорсе приводил множество доказательств: уравнительный налог на землю, терпимость к протестантам, меры по обеспечению свободной торговли, отмена трудовой повинности, отмена пыток и другие реформы юридической практики. Парламенты выступали за сожжение книг и преследование «философов». Кондорсе называл их притязания на право издавать эдикты корыстной софистикой, а их протесты против деспотизма – прикрытием их собственных привилегий «деспотической аристократии»[891].

Неверные представления о деспотизме беспокоили Кондорсе, поскольку кампания против эдиктов правительства от мая 1788 года выставляла его политику как угрозу свободе – и это была не пустая угроза, поскольку тем же летом министры направили войска для подавления протестов простых граждан в защиту парламента[892]. Кондорсе отвергал идею, что солдаты должны не подчиняться приказам. Он даже осуждал протестующих за то, что они привлекли на свою сторону «чернь» (populace), поскольку последняя, в отличие от «народа» (people), может привести к анархии и худшей разновидности деспотизма[893]. Кондорсе завершил «Письма гражданина Соединенных Штатов» как раз в тот момент, когда правительство 5 июля объявило о намерении созвать Генеральные штаты. Но вместо того, чтобы поприветствовать эту декларацию, он выразил обеспокоенность, что в Генеральных штатах будут преобладать склонные к насилию демагоги и, в отличие от американского конституционного конвента, не будут соблюдаться права человека.

В написанном вскоре продолжении своей работы – Sentiments d’un républicain sur les assemblées provinciales et les Etats-Généraux («Чувства республиканца относительно провинциальных собраний и Генеральных штатов») – Кондорсе продолжал утверждать, что аристократия может манипулировать Генеральными штатами в ущерб простым людям, однако больше не поддерживал правительство и не ссылался на конкретные события. В своем последнем памфлете Réflexions d’un citoyen sur la révolution de 1788 («Размышления гражданина о перевороте 1788 года») Кондорсе пошел еще дальше, предупреждая, что король может отказаться от созыва Генеральных штатов, используя для введения новых налогов Пленарный суд, хотя у него и нет на это права. Потрясенный сообщениями о сотнях протестующих, убитых солдатами в Дофине, Кондорсе теперь изменил свои доводы относительно деспотизма. Он выразил сожаление по поводу недавних злоупотреблений властью со стороны правительства и выступил на стороне парламентов, которые, как он теперь утверждал, представляют нацию в соответствии с «торжественным контрактом» между нацией и короной[894]. В постскриптуме, добавленном в последнюю минуту, Кондорсе писал, что обстоятельства внезапно изменились. Опираясь на преувеличенные известия газет о насилии, он уже был уверен, что «национальное собрание» действительно состоится. Таким образом, в итоге, уже не отсиживаясь в обороне, Кондорсе занял позицию, близкую к Сийесу.

Противоречия сочинений Кондорсе служат примером линий разлома и трещин в идеологическом ландшафте в тот момент, когда его захлестнула волна оппозиции правительству. Враждебность отступила с возвращением к власти Неккера, хотя его назначение министром, по сути, было вынужденной мерой, призванной поддерживать платежеспособность правительства до тех пор, пока Генеральные штаты не установят новый политический порядок, каким бы он ни был. Таким образом, для большинства наблюдателей 1789 год становился решающим моментом. Однако революционные перемены уже произошли во Франции во время «переворота 1788 года» – Кондорсе назвал эти события словом révolution. Он не привел к разрушению институтов, но подорвал ощущение легитимности, которое связывало народ с его правителями, и изменил политическую обстановку. Вне зависимости от того, следовали они доводам теоретиков или нет, парижане были убеждены в своей принадлежности к нации, суверенному организму, который бросит вызов привилегированным слоям и возьмет на себя ответственность за свою судьбу. Такой способ истолкования реальности – проведение границ, выявление общего врага, возникновение коллективного самосознания – можно понимать как процесс радикального упрощения. Хотя истоки его уходили далеко в прошлое, в 1788 году он проявился с беспрецедентной силой и лег в основу революционного взгляда на мир: мы против них, народ против сильных мира сего, нация против аристократии.

К 1789 году этот революционный темперамент уже возник, но его влияние на парижан еще не было испытано на практике. Для того чтобы он глубоко проник в массы, потребовался шок от еще большего насилия, которое произошло в первые месяцы 1789 года. Помимо прочего, в основе его лежало отчаяние, вызванное конкретными обстоятельствами – самой холодной зимой и самыми высокими ценами на хлеб, с которыми когда-либо сталкивались парижане.