Какими бы ни были настроения парижан по поводу прихода к власти и отставки министров, они соглашались с базовым требованием – необходимостью созыва Генеральных штатов. Парижский парламент заявил о нем еще в своей декларации от 6 июля 1787 года и несколько раз повторил это требование в качестве доказательства своей приверженности делу нации. Однако этим призывам не хватало конкретики. Они выражали смутные ожидания, разделяемые широкой публикой, что объединенная нация – какой бы смысл ни вкладывался в эту формулировку – сможет привести текущие конфликты к счастливому разрешению, что бы опять же под этим ни подразумевать. Предполагалось, что так или иначе возникнет новый порядок вещей.
Более четкое осознание этих проблем у публики стало появляться весной 1788 года, когда Парижский парламент пересмотрел свою позицию. В своей декларации от 3 мая, подготовленной д’Эпременилем, парламент дал новое определение основных законов королевства в духе фактического превращения Франции в конституционную монархию и в то же время отказался от своих притязаний на то, чтобы давать согласие на новые налоги вместо Генеральных штатов. Однако вопрос о том, как именно будут сформированы Генеральные штаты, оставался нерешенным. Эта проблема сделала парламент уязвимым перед выдвинутым правительством обвинением (см. главу 33), что он намеревается установить «аристократию магистратов», обеспечив собственное господство над новым конституционным порядком[855]. Однако этот довод потонул во встречных обвинениях в деспотизме и безумии, вызванном осадой Дворца правосудия.
Борясь за внедрение судебной системы наподобие той, что предлагал Мопу, правительство попыталось заручиться общественной поддержкой, объявив 5 июля 1788 года, что Генеральные штаты действительно будут созваны, и предложив публике представить соображения по поводу организации этого процесса. Однако к тому времени правительство Бриенна – Ламуаньона вызывало такую враждебность, что это заявление было встречено прохладно. По утверждению Арди, по Парижу ходило так много слухов, что никто не знал, чему верить, а кое-кто подозревал, что правительство придерживается тактики откладывания решений на потом, призванной успокоить публику, пока министры пытаются найти выход из финансового кризиса[856].
Тем не менее это обращение к публике за консультациями спровоцировало новую волну публицистических сочинений. Начиная с марта «завуалированных» памфлетов становилось все больше, а начиная с июля этот поток превратился в наводнение. Необъявленная ограниченная свобода прессы спровоцировала публичную дискуссию о том, как созыв Генеральных штатов должен выглядеть на практике. Королевский эдикт от 8 августа установил точную дату этого события – 1 мая 1789 года, однако публика по-прежнему скептически относилась к намерениям властей. Лишь после отстранения Бриенна 25 августа парижане восприняли созыв Генеральных штатов как важное событие, которое, несомненно, состоится в ближайшем будущем[857].
В этот момент обрел актуальность вопрос о составе Генеральных штатов, и внимание публики все больше обращалось к ответу на него, который дали провинциальные штаты провинции Дофине, собравшиеся в Визиле во время восстания в Гренобле. «Визильская схема», как стали называть эти предложения[858], предполагала, что количество депутатов от третьего сословия будет равным количеству депутатов от первых двух сословий, а голосование должно проводиться по «подушному» принципу, то есть путем подсчета индивидуальных голосов в общем собрании, а не после заседаний каждого отдельного сословия. Воззвания, принятые на ассамблее в Визиле, широко распространились по Парижу, а за ними последовали манифесты, одобренные собраниями штатов Дофине, где требовалось удвоить количество депутатов от третьего сословия. Эти формулировки – «удвоение» и «подушный» принцип – превратились в лозунги движения за превращение Генеральных штатов в «национальное собрание». Последний термин на самом деле широко использовался и до краха правительства Бриенна – Ламуаньона. Другие слова – «патриот», «нация», «народ» – звучали в разговорах в кафе, в газетных статьях и в растущей массе памфлетов, которые молчаливо разрешались правительством. Полемика, которую они возбуждали, начинала напоминать борьбу за власть.
Вопрос о власти возник сразу же, как только парламент возобновил свои функции. 25 сентября он зарегистрировал королевскую декларацию о созыве Генеральных штатов в январе (позднее дата была изменена), в которой уточнялось, что эта процедура состоится «в соответствии с регламентом, принятым в 1614 году»[859]. Смысл этого, казалось бы, случайного замечания сначала не доходил до публики, но вскоре заговорили о том, что в 1614 году три сословия проводили заседания и голосовали по отдельности. Ссылки на регламент 1614 года тогда воспринимались как сигнал тревоги, предупреждавший о том, что привилегированные сословия намерены доминировать в Генеральных штатах. «Лейденская газета» отмечала, что среди парижан, единодушных в своем неприятии правительства Бриенна – Ламуаньона, начали возникать разногласия. По городу распространялся новый мотив для разлада, усиливаемый эпиграммами, карикатурами и очередной серией памфлетов.
К ноябрю публика в полной мере осознала последствия решения парламента от 25 сентября, и в ходе открытых дискуссий сформировались два представления о Генеральных штатах: визильская схема и схема 1614 года. Эти споры подпитывались публицистическими сочинениями, в большинстве из которых выражалось враждебное отношение к парламенту. Поскольку атмосфера накалялась, правительству пришлось занять определенную позицию. Неккер обратился за поддержкой к нотаблям, которые участвовали в собрании 1787 года, и поручил им выработать рекомендации по организации Генеральных штатов.
Как и в 1787 году, публика получала лишь скудные сообщения о том, что происходило за закрытыми дверями на заседаниях нотаблей, которые вновь были разделены на шесть «бюро», каждое во главе с одним из членов королевской семьи. Речи, произнесенные на открытии заседания 6 ноября, были опубликованы и получили широкое распространение, хотя они мало что проясняли, за исключением обращения д’Ормессона, первого председателя парламента Февра, который выступал за схему 1614 года. Утечки, появившиеся в течение последующих недель, свидетельствовали о растущей тенденции в пользу предпочтения, отдаваемого привилегированным сословиям. Принц де Конти направил другим нотаблям письмо с предупреждением о том, что распространение памфлетов дошло до таких крайностей, что под угрозой оказалась сама монархия. Лафайет, который в то время часто консультировался с Джефферсоном, выступал за свободу прессы, а большинство нотаблей поддерживали общий принцип равенства в налогообложении. Но господствующая точка зрения, выраженная в заявлении бюро Месье (старшего из братьев короля), отдавала предпочтение схеме 1614 года. Декларация о созыве Генеральных штатов основывалась на исторических прецедентах, ссылаясь на документы стародавних времен – 1355, 1438, 1560 годов. Бюро Месье предполагало, что если у Франции появится новое государственное устройство, то оно будет средневековым.
Поскольку обсуждения затянулись, а консенсус достигнут не был, общественность потеряла интерес к этому вопросу. Наконец, 12 декабря король распустил Собрание нотаблей в ходе церемонии, которая привлекла мало внимания. Однако пока нотабли расходились, распространился слух о меморандуме, представленном королю принцами, которые руководили заседаниями. Начинался он так: «Сир, государство в опасности… Готовится Революция в принципах правления». Далее в тексте говорилось о пропаганде со стороны памфлетистов, нарушениях порядка, посягательствах на права феодалов и угрозе собственности в целом[860]. Содержание этого «Меморандума принцев» (Mémoire des princes), копии которого распространялись в Париже, вызвало гневную реакцию. Одновременно парламент постановил сжечь памфлет Délibération à prendre pour le Tiers Etat («Соображения в пользу третьего сословия»), где пропагандировалась визильская схема, и поручил государственному исполнителю наказаний уничтожить ее в непубличном порядке, дабы избежать огласки, которая способствовала бы спросу читателей на этот текст.
Кроме того, парламент начал расследование в связи с еще одним памфлетом, названным Pétition des citoyens domiciliés à Paris («Петиция горожан, постоянно проживающих в Париже»[861]) и опубликованным при поддержке Шести торговых гильдий (Six-Corps des marchands) – организации, представлявшей основные коммерческие корпорации города. В этой петиции и дополнявшей ее брошюре Mémoire présenté au Roi par les Six-Corps de la ville de Paris («Меморандум, представленный королю Шестью гильдиями города Парижа») утверждалось, что после 1614 года купцы и промышленники внесли огромный вклад в развитие королевства и поэтому заслуживают места в Генеральных штатах, хотя раньше они никогда не были там представлены, даже среди депутатов от третьего сословия. Эти тексты были анонимными, однако распространился слух, что автором петиции выступил выдающийся врач медицинского факультета Парижа Жозеф-Игнас Гильотен (именно его фамилия дала название гильотине, которую он не изобретал, но настаивал, что это устройство причиняет меньше страданий, чем обычный способ совершения смертной казни). В петиции приводились убедительные доводы в пользу визильской схемы, поскольку она отвергала исторические прецеденты и смело апеллировала к разуму как основе для установления равенства перед законом. С точки зрения парламента, который отстаивал конституционное устройство на исторической основе и незадолго до этого выразил благосклонность к «Меморандуму принцев», такого рода аргументы прозвучали как подстрекательство к мятежу. Особенно угрожающий оборот события приняли в конце декабря, когда начали распространяться печатные копии петиции, под которой каждый мог поставить свою подпись в присутствии нотариуса. Парламент пригласил Гильотена для разбирательства, явно выглядевшего первым шагом, за которым должно было последовать тюремное заключение. Гильотен прибыл во Дворец правосудия в сопровождении шумной толпы простолюдинов и защищался с таким красноречием, что парламент прекратил дело. Затем Шесть торговых гильдий чествовали Гильотена, ставшего народным героем, на грандиозном банкете, а нувеллисты отмечали, что парижане наверняка изберут его депутатом в Генеральные штаты[862].
Дело Гильотена вызвало бурю страстей среди простого народа, которые выходили за рамки спора о составе Генеральных штатов и были направлены против дворянства в целом. В качестве примера того, с чем столкнулся народ, приводилось высказывание одного аристократа по поводу петиции Шести гильдий: «Что возомнили о себе эти торговцы? Их дело – подметать в своих лавках»[863]. Теперь магистраты парламента, по-видимому, защищали интересы аристократии, несмотря на ту роль защитников народа, которую они взяли на себя во время переворота 8 мая 1788 года. В конце того же года они предприняли отчаянную попытку вернуть расположение публики. Пятого декабря парламент принял резолюцию, призванную ослабить последствия его позиции от 25 сентября, хотя и не отказываясь от нее. Стремясь объяснить свои «истинные намерения», парламент заявил, что его предшествующий декрет в основном касался технических вопросов избрания депутатов. Что же касается количества депутатов от каждого сословия, то парламент охотно предоставил бы это решение королю. Больше всего магистраты хотели остановить распространение мятежей и анархии[864].
Эти колебания ни на кого не произвели впечатления. Как оказалось, когда наступил решающий момент, парламент встал на сторону привилегированных слоев общества, а по сути, стремился их возглавить в защите собственных привилегий. После нескольких месяцев протестов в поддержку оппозиции парламента правительству парижане пришли к мнению, которое, собственно, и отстаивало правительство – а именно что парламент угрожает превратить монархию в аристократию, в которой доминируют его представители. Кое-кто называл такое устройство «тройной аристократией», состоящей из духовенства и дворянства под руководством магистратов[865].
Изменение отношения к д’Эпременилю со всей очевидностью проявилось в том, что публика перестала им восхищаться. После того как он четко обозначил свою позицию во время осады парламента 5 мая, его чествовали как самого выдающегося героя сопротивления деспотизму правительства. Даже после того, как он оказался в тюрьме на острове Святой Маргариты, его продолжали называть «Демосфеном», вдохновлявшим оппозицию министрам. После освобождения д’Эпремениля, состоявшегося в октябре, парижане готовились встретить его в день приезда в столицу торжественной церемонией. Улицу, на которой он жил, предполагалось иллюминировать свечами. В программе торжества были запланированы речи, поэтические выступления, цветы, лавровый венок, кавалькада судейских писарей, почетный караул, оркестр с флейтами и барабанами и делегация рыночных торговок, которые будут петь д’Эпременилю дифирамбы. Но торжество пришлось отменить, поскольку его виновник задержался в пути: ему пришлось остановиться в Роанне, где его жена, сопровождавшая супруга в заключении на острове Святой Маргариты, родила ребенка. Тем не менее д’Эпремениль еще успел удостоиться аплодисментов на заседании парламента, когда он вернулся в Париж 12 ноября. В конце ноября на улицах все еще продавались иллюстрации с его портретом, а в начале декабря в продажу по-прежнему поступали песни, напечатанные в его честь. Однако 11 декабря д’Эпремениль опубликовал сочинение под заголовком Réflexions d’un magistrat («Размышления магистрата»), в котором отстаивал разделение сословий в Генеральных штатах, право каждого сословия накладывать вето на решения других и сохранение всех привилегий дворянства, за исключением освобождения от налогообложения. Главной проблемой, стоящей перед публикой, по утверждению д’Эпремениля, по-прежнему оставался «министерский деспотизм», несмотря на восхищение людей Неккером. Уже к концу года д’Эпремениль приобрел в Париже дурную славу как противник Неккера и защитник привилегированных сословий. В январе компания рыночных торговок, выкрикивая оскорбления, попыталась взять штурмом его дом и была вынуждена отступить лишь потому, что не смогла прорваться через парадную дверь. Народный герой превратился во врага народа[866].
После того как Неккер фактически возглавил правительство, вопрос о министерском деспотизме больше не имел непосредственного отношения к дискуссиям о будущем государства. В одном памфлете даже утверждалось, что Неккера следует сделать «диктатором» от имени короля, чтобы он мог ликвидировать привилегии, угнетавшие третье сословие[867]. Хотя никто не воспринял это предложение всерьез, оно свидетельствовало о том, что недовольство, присутствовавшее в общественном сознании, претерпело трансформацию. Врагом для многих парижан теперь стали привилегированные сословия, а не правительство. Тем не менее в решении проблем, связанных с Генеральными штатами, Неккеру приходилось действовать осторожно. У него были враги не только при дворе, среди знати и духовенства, но и среди некоторых парижан, которые поддерживали реформы Бриенна и Ламуаньона.
Наконец, 27 декабря Неккер обязал правительство удвоить представительство третьего сословия, но не осмелился занять твердую позицию по более сложному вопросу о голосовании – «подушному» или по сословиям. В своем «Отчете, представленном королю» (Rapport fait au Roi) он оставил это решение на усмотрение Генеральных штатов. Этот документ, как и «Докладная записка королю» 1781 года, по сути, представлял собой обращение Неккера за поддержкой публики, хотя его формальным адресатом выступал король. «Отчет» распространялся в виде печатной брошюры и в целом был встречен благосклонно. Тем не менее у публики создавалось впечатление слабого и нерешительного правительства, пытавшегося провести государственный корабль через бурные воды. Тем временем благодаря сотням других публицистических сочинений дискуссия о Генеральных штатах превратилась в борьбу за судьбу Франции, и атмосфера еще больше накалилась[868].