Был ли град знаком гнева Божия? Столетием ранее такой вывод был бы очевиден. Трактат Пьера Бейля Pensées sur la comète («Размышления о комете») (1682–1683) был первой попыткой убедить публику в том, что природные явления имеют естественные причины, несмотря на распространенное мнение о том, что феномены наподобие комет представляют собой знамение Божьей кары. К 1788 году, когда человек уже «приручил» молнию, летал по воздуху и продемонстрировал, что сам воздух является соединением химических веществ, идея Бейля вошла в обиход. Ни один священник – по меньшей мере из тех, о ком нам известно, – не вещал с кафедры, что град представляет собой ледяную серу, которая обрушилась на нечестивых в наказание за их грехи и была послана в качестве предупреждения о том, что последуют еще большие бедствия, если французы не встанут на путь исправления. Даже архиепископ Парижский, по утверждению некоторых его старомодных прихожан, объявляя лотерею для оказания помощи пострадавшим, не признавал, что град был «гневом Всевышнего»[825].
Парижане считали, что большинство бедствий, за исключением таких аномалий, как ливень с градом, вызваны человеком, и, когда они случались, люди знали, на кого возлагать вину – на Версаль. Но не лично на короля, хоть уважение к Людовику XVI и упало до самой низкой точки[826]. Публика, согласно сообщениям рукописных бюллетеней, по-прежнему была убеждена, что монарх не желал ничего, кроме благополучия своего народа, вот только «гранды» скрывали от него страдания людей. Поскольку фигура главы правительства определялась придворными интригами, парижане направляли свой гнев на Версаль, то есть на саму систему власти, а в особенности на двух министров, которые монополизировали власть летом 1788 года, – Бриенна и Ламуаньона.
Парижане, конечно же, не располагали большим объемом сведений о том, кто против кого строит козни среди сильных мира сего. Даже такой жадный до новостей наблюдатель, как Арди, был вынужден выдвигать догадки. Он обращал внимание на слухи о заговорах против Бриенна и Ламуаньона и десятки раз прогнозировал их крах, но пришел к выводу, что ничего нельзя было знать наверняка, а формулировать зловещие предположения можно было на каком угодно основании. Это мнение разделяли нувеллисты. «Мы живем в смятении и тревоге», – писал один из них[827]. Тем временем, пока происходящее в Версале было окутано туманом, бедствия накапливались у всех на виду. Правительству не удалось внедрить новую судебную систему: старые суды перестали функционировать, адвокаты продолжали бастовать, а преступления оставались безнаказанными. Беспорядки в Париже и восстания в провинциях заставляли некоторых задуматься о возможности всеобщего восстания. Кое-кто из солдат, направленных для подавления беспорядков, заявлял, что не будет стрелять в сограждан, – по их утверждению, долг военных заключался в том, чтобы защищать страну от внешних врагов[828].
Именно в тот момент, когда войска были отправлены в Гренобль, Ренн, Руан, Тулузу, Бордо и Дижон, пришло известие, что они срочно требуются за границей. Война грозила разразиться в Северной Европе, где враги Франции – Великобритания и Пруссия – подключили ее бывшего союзника, Нидерландскую Республику, к коалиции, направленной против России и Австрии. Нувеллисты допускали наличие планов направить армию численностью в 60 тысяч человек на защиту интересов Франции в Нидерландах и поддержку Австрии, но сразу стало очевидно, что казна не выдержит такого напряжения. В августе Франция беспомощно наблюдала за формированием упомянутого тройственного союза, который готовился к войне. Хотя открытого конфликта в конечном счете удалось избежать, Франция осталась вне игры, а неспособность вмешаться в кризис довершила ее унижение как великой державы[829].
Однако к тому времени парижане, которые уделяли внимание иностранным делам, больше беспокоились о внутренней экономической ситуации, чем о престиже страны. Дефицит государственных финансов, выступавший причиной всех политических конфликтов, возникших после Собрания нотаблей в феврале 1787 года, продолжал расти. Налоговые поступления сократились. Получить займы не удалось. Облигации королевской казны было невозможно продать на бирже, а план правительства по восстановлению финансовой стабильности с помощью нового земельного налога (subvention territoriale) провалился из‑за противодействия провинций. Мопу и Терре смогли пережить кризис в конце правления Людовика XV, поскольку рассчитывали на минимальные поступления от налогов, однако Бриенн и Ламуаньон не могли надеяться на сопоставимые источники дохода – они привели государство на грань банкротства.
18 августа уличные торговцы распространяли новый эдикт, который двумя днями ранее издал Королевский совет[830]. Вместо того чтобы анонсировать его открыто, они сообщали об указе вполголоса и передвигались по улицам с осторожностью, опасаясь, что на них нападут, поскольку они разносят плохие новости. А эта новость и вовсе была ужасной, по меньшей мере для тех парижан, которые вкладывали свои сбережения в аннуитеты – rentes viagères (пожизненные ренты) и rates perpétuelles (бессрочные ставки), – обеспечивавшие им фиксированный доход в наличных деньгах. Теперь же правительство постановило, что две пятых дохода большинства рантье (тех, кто инвестировал более 1200 ливров) будут выплачиваться расписками королевского казначейства. Поскольку эти билеты можно было обменять на наличные только с невыгодным дисконтом в уже упоминавшейся Ссудно-учетной кассе – центральном банке, располагавшемся на улице Вивьен, – очень многие граждане внезапно лишились существенного дохода[831]. Государство объявило о частичном банкротстве.
В длинном предисловии к эдикту правительство объясняло, что у него не было другого способа покрыть разрыв между доходами и расходами казны. Попытка разместить поэтапный заем на сумму 90 миллионов ливров провалилась из‑за отсутствия подписчиков. Правительство признало, что доверие общественности пошатнулось, однако предлагаемая мера, утверждалось в указе, была лишь временной. Она была призвана обеспечить облегчение для финансовой системы до созыва Генеральных штатов, которые примут должные меры, чтобы окончательно поставить государственные финансы на прочную основу.
Никто из уличных торговцев не пострадал, однако эдикт вызвал возмущение и панику. В течение трех дней и трех ночей толпы людей собирались у Ссудно-учетной кассы, отчаянно пытаясь обменять расписки на любые возможные деньги. Для наведения порядка на улицу Вивьен были вызваны дополнительные войска, и даже королевская гвардия в Версале была усилена из‑за угрозы со стороны недовольных. Тревожные разговоры о частичном государственном банкротстве распространились по всему Парижу, выйдя далеко за пределы круга рантье и вызвав «всеобщий ужас»[832]. Слухи о падении правительства нарастали с каждым днем и казались более правдоподобными, чем когда-либо. Наконец 25 августа Бриенн был отправлен в отставку (правда, Ламуаньон сохранил свой пост), а генеральным контролером финансов был назначен Неккер, считавшийся единственным человеком, способным восстановить доверие к кредитоспособности государства.
Как только 26 августа пришло известие об отставке Бриенна, на площади Дофина началось ликование, и толпа сожгла чучело рухнувшего министра. На следующий день люди прошествовали по площади с гигантским чучелом Бриенна, облаченным в архиепископское одеяние. Когда толпа добралась до площади Верт-Галан, чучело заставили преклонить колени перед памятником Генриху IV – королю, которого боготворили как защитника народа. После возвращения на площадь Дофина «Бриенна» приговорили к смерти шутовским эдиктом, заставили его просить прощения у Бога, короля и нации, водрузили на длинный шест и бросили в огромный костер. Кроме того, один из демонстрантов зачитал «указ», обрекающий на аналогичную участь Ламуаньона. Праздничную атмосферу создавали фейерверки, ракеты и свечи, выставленные во всех окнах домов на площади Дофина[833].
28 августа стражники попытались восстановить контроль над площадью. Бунтовщики сопротивлялись до поздней ночи, бросая камни и дубинки в ответ на сабли и штыки. По утверждению Арди, около полусотни человек были ранены, а трое солдат убиты. Ярость, направленная на стражников, усиливалась, и 29 августа Париж готовился к крупномасштабным уличным боям. К вечеру к толпе на площади присоединились рабочие из предместий Сент-Антуан и Сен-Марсель. Они снесли недавно построенные караульные помещения, бросив их обломки на свежий костер, где было сожжено чучело Ламуаньона после того, как его заставили просить прощения за свои преступления. Бунтовщики захватили в плен нескольких солдат, раздели догола и сожгли их мундиры на костре. Столкновения охватили несколько районов: вокруг рынка Ле-Аль, аббатства Сен-Жермен-де-Пре и площади Мобер. На Гревской площади стражник открыл огонь по толпе, убив троих человек. Неподалеку, на улице Мортеллери, участники беспорядков забили до смерти двух солдат. По оценкам «Тайной литературной корреспонденции», 80 человек были ранены и 20 убиты. Арди лишь констатировал ужас перед «открытой войной» и облегчение, когда 30 августа подкрепление в составе 1200 солдат восстановило порядок.
Однако угроза нового взрыва не исчезла. Цены на хлеб продолжали расти, судьба парламентов оставалась неопределенной, а Ламуаньон цеплялся за свой пост, по-прежнему намереваясь реформировать судебную систему. Солдаты патрулировали улицы группами по шесть человек, сомкнув штыки. В начале сентября численность патрулей была увеличена до 12 человек, а для поддержания порядка в предместьях Сент-Антуан и Сен-Марсель были направлены кавалерийские полки. Тем не менее простой народ на рынках продолжал поговаривать о восстании. Надежды на разрешение кризиса все больше связывались с созывом Генеральных штатов. Правительство обещало собрать их в эдикте от 5 июля, который уличные торговцы громко провозглашали как радостную новость, но многие парижане скептически видели в этом неискреннюю попытку успокоить общественность. 11 августа был издан еще один эдикт, также широко обсуждавшийся, согласно которому датой созыва Генеральных штатов было назначено 1 мая, а также были приостановлены планы по созданию Пленарного суда. Тем не менее, пока Ламуаньон оставался на своем посту, продолжали циркулировать слухи о его планах по уничтожению парламента и укреплению своего могущества. Кому на самом деле принадлежит власть в Версале, не знал никто. Седьмого сентября просочилась информация о стычке между Ламуаньоном и Неккером на заседании Государственного совета. Хотя общественность благоволила Неккеру, она не могла избавиться от опасений, что Ламуаньон подготовил еще один «ужасный переворот»[834]. Наконец, 14 сентября пришло известие, что он отправлен в отставку.
Парижане отреагировали на эту новость еще большим взрывом радости и затаенного гнева, чем после увольнения Бриенна[835]. Когда этом стало известно в Пале-Рояле, один сорвиголова из «Кафе дю Каво» выбежал во двор, вскочил на табурет и крикнул зевакам: «Господа, этот ублюдок Ламуаньон уволен». Какой-то писарь ворвался в Большую палату Дворца правосудия и в одиночку исполнил гимн «Тебя, Бога, славим», прежде чем прибыла полиция, чтобы его увести. Группы празднующих на площади Дофина запускали фейерверки и требовали, чтобы жители освещали свои окна свечами. На следующий день толпа останавливала все экипажи, пересекавшие Пон-Неф, и требовала, чтобы пассажиры и кучера снимали шляпы перед памятником Генриху IV и кричали: «Да здравствует Генрих Четвертый, отправляйся в ад, Ламуаньон!»
В тот вечер толпа выставила напоказ большой манекен Ламуаньона, наряженный в черную мантию, пояс, ленты на шее, парик и квадратную шляпу. Регулярно останавливаясь, чтобы заставить «Ламуаньона» встать на колени и признаться в своих преступлениях, участники беспорядков устроили ему пародийный суд и вынесли смертный приговор. Кто-то заметил проходившего мимо священника и потребовал, чтобы тот принял последнюю исповедь. Священнику, которому грозила серьезная опасность, хватило ума повернуться к голове манекена и объявить, что на нем столько грехов, что отпевание займет всю ночь. Ему зааплодировали, и «Ламуаньона» водрузили на гигантский костер (feu de joie).
На следующий день молодежь продолжала останавливать экипажи перед статуей Генриха IV, а понаблюдать за происходящим собирались большие группы людей. Поздно вечером огромная толпа устроила радостную демонстрацию вокруг еще одного соломенного чучела Ламуаньона – на Гревской площади. В разгар веселья высокий мужчина с мальчиком на плечах потребовал тишины. Затем мальчик зачитал плакат: «Постановлением публики этот человек по имени Ламуаньон осуждается на публичное покаяние, затем ему отрубят кисти рук и протащат по сточной канаве», – после чего наказание было применено к чучелу[836].
Солдаты французской гвардии и стражники держались подальше от этих демонстраций, пытаясь избежать конфликта наподобие того, который произошел после падения Бриенна. Однако 16 сентября толпа пронесла по улицам еще два чучела уволенных министров вместе с манекеном шевалье Дюбуа, ненавистного командира стражей, как обычно инсценируя признательные показания. Оказавшись у городских резиденций этих лиц, люди пытались поджигать чучела. В этот момент вмешались солдаты, размахивая саблями. По слухам, более 80 протестующих были убиты или ранены, большинство из них – возле резиденции Дюбуа на улице Меле у ворот Сен-Мартен, где стражники устроили засаду. 18 сентября благодаря подкреплениям и многочисленным патрулям порядок был восстановлен.
К тому времени émotion populaire (народные волнения) утихли. Но судьба Франции выглядела неопределенной, правительство с позором распалось, а последняя попытка повысить налоги продемонстрировала невозможность выхода из финансового кризиса без преобразования государства.