Очернение Бриенна и Ламуаньона усиливало привлекательность Неккера, который культивировал имидж их полной противоположности. Он не был ни придворным, ни аристократом, не носил ни меча, ни мантии. Неккер даже не был французом – он был швейцарцем[837] и, более того, протестантом. Разумеется, протестанты могли вызывать глубокую неприязнь. Хотя раны, нанесенные религиозными войнами XVI века, в основном затянулись, большинство парижан не одобряли эдикт от 29 ноября 1787 года, неохотно зарегистрированный парламентом, который предоставлял лицам некатолического вероисповедания минимальные гражданские права[838]. Однако протестанты имели репутацию честных людей. Подобно квакерам и американцам, им не хватало лоска, но они усердно трудились и заслуживали доверия. Считалось, что эти же качества отличают и швейцарцев. Парижане с восхищением отзывались о «гельветической открытости» и откликались на моду на «гельветизм», в которой величественные горы Швейцарии ассоциировались со строгой моралью и республиканизмом, популяризируемым Руссо[839]. Когда парижский корреспондент «Лейденской газеты» сообщил, что Ламуаньон вот-вот будет отправлен в отставку, он добавил, что, к счастью, «человек с прямым характером и суровой добродетелью» ждет своего часа. Речь шла о Неккере: «Его сможет назначить общественное мнение – мнение всей нации»[840].
Как мы уже видели, Неккер поддерживал эту репутацию, формируя свой публичный образ[841]. Сначала в своей «Докладной записке королю», а затем в полемике с Калонном он занимал позицию честного стороннего наблюдателя, ответственного перед общественным мнением и преданного делу благосостояния народа, в отличие от привычной череды министров, которые приходили к власти с помощью придворных интриг. В работе De l’administration des finances («Об управлении финансами») (1784) Неккер выступил за открытость этой сферы, разоблачив корыстные интересы, скрытые за тайными манипуляциями государства. Четыре года спустя он опубликовал продолжение своего финансового трактата в необычной форме сочинения о религии De l’importance des idées religieuses («О важности религиозных идей») (1788). Выступая как «гражданин Франции» (именно гражданин, а не подданный), в этой работе он утверждал, что ни одна политическая система не может существовать без прочной опоры на благочестие. Как пояснял Неккер, он сделал такой вывод, когда, освободившись от бремени своей должности и получив возможность размышлять о глубочайших истинах, пришел к пониманию религиозных идей, которые связывают человечество с «могущественным, бесконечным Существом, причиной всего сущего, универсальным движителем вселенной». Чтобы эта мысль не прозвучала подозрительно вольтерьянски, он уточнял, что, в отличие от некоторых «философов», не относится к религиозным убеждениям как к предрассудкам. В искренней молитве, которую Неккер возносил Высшему Существу: «О неведомый Бог… Поддержи мою решимость», – читатели могли уловить нотки руссоизма, однако не заподозрили бы Неккера в нехватке благочестия[842].
В самом начале своей книги о религиозных идеях Неккер поместил уведомления о недавних выпадах в его адрес со стороны Калонна и обещал опровергнуть их при первой же возможности. Текст Калонна Réponse de M. de Calonne à l’écrit de M. Necker («Ответ г-на де Калонна на сочинение г-на Неккера»), опубликованный в январе 1788 года в Лондоне, где экс-министр жил в изгнании, представлял собой полномасштабную атаку на «Докладную записку королю». На 424 страницах своего сочинения и приложений к нему Калонн оспорил все аспекты управления государственными финансами под руководством Неккера и пришел к выводу, который уже высказал Собранию нотаблей. Неккер утверждал, что в 1781 году казна имела профицит в размере 10 миллионов ливров, но в действительности в ней присутствовал дефицит в 46 миллионов, а с учетом дальнейших расходов он составлял 70 миллионов ливров. Более того, этот дефицит имел структурную природу. Расходы превышали доходы еще со времен правления Людовика XV, а к 1787 году дефицит достиг 115 миллионов ливров, и поэтому Калонна нельзя было в нем винить. Напротив, он унаследовал увеличившийся долг от займов, которые Неккер использовал для финансирования войны в Америке.
Несмотря на то что после бегства из Франции Калонн подвергся критике со стороны памфлетистов, его трактат произвел сенсацию, и многие читатели сочли его убедительным. Другие, однако, восприняли его негативно, как попытку остановить растущее влияние сторонников Неккера – такую позицию приветствовало правительство Бриенна – Ламуаньона. Публика – то есть читающая публика и лица, следившие за государственными делами, – казалось, была склонна воздержаться от вердикта до тех пор, пока Неккер не выступит с опровержением[843]. Когда, наконец, оно появилось в 1781 году под названием Sur le Compte rendu au Roi en 1781. Nouveaux éclaircissements («О „Докладной записке королю“ 1781 года. Дальнейшие разъяснения»), Неккер как раз собирался вернуться в правительство в качестве генерального контролера финансов. В этом трактате было 284 страницы с подробностями, понятными лишь посвященным, что, как осознавал и сам автор, затрудняло его чтение. Тем не менее основной аргумент Неккера был ясен: он сократил расходы и распределил доходы таким образом, что в 1781 году у королевских финансов было отличное состояние. Если, как утверждал Калонн, к 1787 году правительство столкнулось с гигантским дефицитом, то после ухода Неккера из правительства, должно быть, имело место большое количество ошибок в управлении. К счастью, утверждал Неккер, его «Докладная записка» сняла гриф секретности, за которым скрывались финансы короны, к тому же он смог обнародовать достаточно сведений о внутреннем функционировании казначейства, чтобы пункт за пунктом опровергнуть доводы Калонна. Политическая арифметика привела к счастливому концу, хотя и неявному. Неккер раскрыл правду об управлении финансами, и на его подход можно было положиться. У него были знания и, что еще важнее, характер, необходимые для поддержания платежеспособности правительства до созыва Генеральных штатов. После этого нация сама смогла бы взять на себя ответственность за государственные финансы и реорганизовать их в качестве ключевого компонента «нового порядка вещей»[844].
Столь увлекательной для широкой публики эта полемика стала не благодаря ее содержанию – мало кто мог уследить за ней в деталях, – а в силу ее открытости. Калонн опубликовал свой трактат в виде обращения к французской нации. Он соглашался, что финансы короны больше нельзя держать в секрете, и попытался перещеголять Неккера, представив свой ответ в качестве собственной версии «Докладной записки», еще более точной и подробной, чем у Неккера. Как министр он уважает мнение публики, утверждал Калонн, а находясь в изгнании, стремится вернуть ее поддержку, несмотря на нападки клеветников[845]. В свою очередь, Неккер в ответе Калонну также сослался на общественное мнение как силу, которая должна предопределять направление развития событий[846]. Публика, как выразился Арди, читала книгу Неккера взахлеб. Несмотря на то что она была издана огромным тиражом в 20 тысяч экземпляров, ее раскупили так быстро, что некоторые книготорговцы даже не успевали сшивать ее брошюры, а издатели немедленно приступили к подготовке нового тиража. Читатели едва ли поняли все, о чем писал Неккер, поскольку журналисты и нувеллисты признавались, что не могут разобраться в деталях и статистике. По меньшей мере отдельных читателей сочинение Неккера не убедило, но его аргументация, как отмечал один из обозревателей, оставляла общее впечатление честности и добросовестности[847]. На волне общественного энтузиазма именно Неккер одержал победу в дебатах с Калонном, хотя важнее всего был сам факт этой полемики. Два общественных деятеля, ранее возглавлявших королевское казначейство, публично критиковали друг друга, отстаивая противоположные взгляды на государственные дела, причем открыто, в печати и в мельчайших подробностях, – прежде ничего подобного никогда не происходило.
Открытость сыграла решающую роль в успехе Неккера в сфере займов, когда он был генеральным контролером финансов с 1775 по 1781 год. Эти займы были основаны на «доверии», на вере публики в то, что инвестиции будут окупаться по обещанной ставке, то есть в виде рент (rentes), которые к 1781 году приносили доходность 10%. Частичное банкротство, произошедшее 16 августа, нанесло такой серьезный ущерб общественному доверию, что у правительства Бриенна – Ламуаньона больше не было возможности привлекать займы. Крах доверия не ограничивался только финансистами с улицы Вивьен – это был еще и вопрос общественного мнения, и только Неккер был способен его восстановить. Арди писал, что Неккер был «единственным человеком, который в данный момент, согласно мнению публики, может восстановить Францию»[848].
Назначение Неккера изменило ситуацию. Вступив в должность, он обнаружил в королевской казне смехотворную, по сообщениям прессы, сумму всего в 419 тысяч ливров[849]. Неккер отменил эдикт от 16 августа и объявил, что все расписки королевского казначейства будут конвертироваться в наличные деньги. По его утверждению, в его распоряжении находились достаточные доходы для финансирования правительственных операций до собрания Генеральных штатов. Как только представители нации соберутся вместе, они найдут решение финансовой проблемы. Тем временем общественность может быть уверена в том, что управление государственными делами находится в надежных руках. Выплата рент действительно возобновилась. На биржу вернулось спокойствие. Налоги стали собираться в обычном режиме, даже в отдаленных провинциях, где сопротивление Бриенну и Ламуаньону было наиболее ожесточенным. 10 октября Неккер провел свою первую публичную аудиенцию в Париже, увенчавшуюся триумфом. Парижане из всех слоев общества обращались к нему со своими проблемами, а он отвечал им вежливо и с заботой, демонстрируя швейцарскую открытость[850].
Несмотря на этот быстрый успех, Неккеру пришлось преодолевать огромные трудности. Как объяснялось в предыдущей главе, Ламуаньон, поддерживаемый влиятельными фигурами при дворе, остался на своем посту после отставки Бриенна 25 августа и был полон решимости подорвать власть парламента. Несмотря на то что проект создания Пленарного суда был отложен (его также планировалось вынести на рассмотрение Генеральными штатами), правительство не отказалось от общего плана трансформации судебной системы. Слухи о борьбе за власть в Версале распространялись в течение первых двух недель сентября. Парижанам стало известно, что на заседании Королевского совета 3–4 сентября произошла стычка между Неккером и Ламуаньоном, однако они не знали, как воспринимать этот эпизод. Казалось, что Неккер одержал верх, потому что добился от совета одобрения указа о возвращении парламентов. Тем не менее Ламуаньон остался на своем посту главы судебной власти. «Зловещие слухи» вызывали предчувствие новых катастроф[851] – говорили, что Неккер болен, в стране будет введен новый налог, а ренты сокращены на треть. Заседание под председательством короля, запланированное для восстановления парламента, могло обернуться очередным переворотом, после которого Парижский парламент снова отправился бы в изгнание. Однако, наконец, в 17 часов 14 сентября пришло известие о падении Ламуаньона, и Париж, как уже говорилось, взорвался радостью[852].
Смена власти, конечно же, не решила основных проблем – все они были подвешены в ожидании созыва Генеральный штатов. Судьба парламентов, покрытие дефицита казны и будущее государственных финансов – все эти вопросы не могли быть решены до тех пор, пока депутаты не соберутся 1 мая, в день, который окончательно назначил король. Однако до этого требовалось принять решение по самой важной проблеме из всех – вопросу о характере Генеральных штатов.