После этого разноса, устроенного Калонну, парижанам нужно было определиться с отношением к его преемнику Ломени де Бриенну, который 1 мая 1787 года возглавил Финансовый совет (Conseil des finances). Он мог рассчитывать на поддержку публики как участник Собрания нотаблей, получивший известность в качестве лидера оппозиции Калонну. Говорили, что Бриенн входил в число последователей Неккера и отстаивал требование нотаблей ознакомиться с конфиденциальными документами (états) правительства о расходах и доходах. Хотя Собрание нотаблей не одобрило никаких новых налогов, в выступлениях на его последнем заседании, протоколы которых были напечатаны и широко разошлись по Парижу, говорилось, что у Бриенна будет «месяц тишины» для попытки разобраться в финансовых проблемах государства. Как и от Неккера, от Бриенна ожидали, что он снимет ту завесу, которая скрывала от граждан финансовые операции. «Лейденская газета» с оптимизмом писала о том, что удалось сделать Собранию нотаблей, и о перспективах нового министерства, приходя к выводу, что «наука управления больше не является секретом»[709].

Однако вскоре после прихода к власти Бриенн стал напоминать Калонна. Представленная им оценка дефицита была даже выше, чем у его предшественника, – 140 миллионов ливров. Согласно другим оценкам, дефицит составлял 127 миллионов ливров, а кое-кто утверждал, что он вообще отсутствует либо его можно ликвидировать, просто сократив расходы королевской семьи[710]. Кому же верить? Парижане были в замешательстве, за исключением одного вопроса, который касался их персонально: люди не хотели платить больше налогов. Тем не менее Бриенн поддержал два налоговых предложения, унаследованных от Калонна. Земельный налог, теперь именуемый subvention territoriale, должен был распределяться между всеми собственниками земли вне зависимости от того, пользовались ли они льготами, а гербовый сбор ложился тяжелым бременем почти на всех, кто занимался торговлей, поскольку на любых переводных векселях должна была проставляться печать. Нотабли настаивали, что никакие новые налоги не могут взиматься без согласия нации, собравшейся на заседание Генеральных штатов. Теперь же правительство Бриенна намеревалось повысить налоги традиционным способом – путем регистрации в парламентах.

Каждый, кто следил за политикой в Париже, знал, к чему это приведет. Парламент будет протестовать, правительство будет настаивать, и борьба пойдет по знакомому сценарию: парламентские резолюции и ремонстрации, увещевания в адрес министров и, наконец, заседание парламента под председательством короля (lits de justice). Если ситуация выйдет из-под контроля, парламент может быть выслан из Парижа. После этого состоится новый раунд переговоров, и будет найдено компромиссное решение, если только конфликт не обострится настолько, что правительство прибегнет к крайним мерам, как это было при Мопу. Подобные сюжеты разжигали страсти в районах, соседствовавших с судами, однако ремесленников и чернорабочих, трудившихся в предместьях, они обычно не интересовали. В начале июня, когда Бриенн пытался разобраться в финансовом кризисе и разработать план, как его преодолеть, дефицит бюджета действительно не казался большинству парижан основной проблемой. Самой горячей темой в то время было дело Корнмана, которое стало главным предметом внимания публики еще во время последних заседаний Собрания нотаблей, пока не превратилось в атаку на правительство.

Кроме того, сплетники из кафе уделяли много внимания международным отношениям. Нидерландская Республика сползала к гражданской войне, поскольку статхаудер Вильгельм V угрожал олигархии регентов, которая контролировала правительство. Франция была готова выступить на стороне последнего, а статхаудер пользовался поддержкой Пруссии и Англии. Напряженность обострилась после одного инцидента в середине лета, когда несколько радикальных республиканцев из партии нидерландских патриотов оскорбили супругу статхаудера, которая доводилась сестрой прусскому королю Фридриху Вильгельму II. Но прежде, чем французы успели вмешаться, в Нидерланды вторглись пруссаки, разгромившие «патриотов» и вынудившие правительство пойти на примирение, которое восстановило власть статхаудера. В октябре Франция официально отказалась от соглашения об оказании военной поддержки своему нидерландскому союзнику, поскольку англо-прусский альянс (entente) взял верх. Нестабильной была и ситуация в Австрийских (Южных) Нидерландах, однако парижане задавались вопросом: как Франция сможет заявить о себе за рубежом, если у нее нет средств для поддержания нормального функционирования собственного правительства во внутренних делах страны? Те, кто следил за международными отношениями, понимали, что Франция потерпела унизительную неудачу, которая продемонстрировала, насколько сильно ухудшилось ее положение после победы над Великобританией, состоявшейся всего пять лет назад.

Тем временем давление, вызванное дефицитом бюджета, продолжало нарастать, Парижский парламент отказывался прийти на помощь правительству. Сначала парламент утверждал, что в отличие от Собрания нотаблей, от которого просто просили дать совет правительству, у него имеются полномочия санкционировать введение новых налогов путем их регистрации. Но, как и нотабли, парламент ожидал доказательства того, что в налогах есть необходимость, поэтому он потребовал от правительства представить финансовую отчетность. Дефицит казны, если он действительно имел место, вполне мог быть результатом хищений, в связи с чем, как мы уже видели, заодно было возбуждено судебное разбирательство против Калонна. Эти запросы сопровождались такой вызывающей риторикой, что, как утверждалось в «Тайных заметках», Парижский парламент напоминал уменьшенную версию парламента в Лондоне[711]. Магистратов, выступавших наиболее решительно, знали поименно и прославляли как патриотов в ходе дискуссий среди парижан, которые следили за ходом дебатов по слухам и сообщениям в бюллетенях.

Наиболее детальное освещение в прессе получила полемика о гербовом сборе, состоявшаяся 2 июля. Парламент явился на заседание в полном составе – все палаты собрались в Большом зале вместе с принцами крови, герцогами и пэрами. Как утверждалось, граф д’Артуа (младший из двух братьев Людовика XVI) заявил, что король может взимать любые налоги, какие пожелает – именно так, по его утверждению, выглядели основные законы монархии, – и разворошил осиное гнездо. В ответ д’Эпремениль прочел лекцию об основных законах – излюбленной теме парламента. Эти законы, утверждал оратор, предусматривают, что право повышать налоги принадлежит исключительно французской нации, представленной в Генеральных штатах. Любая иная попытка обложить народ налогами, даже путем регистрации соответствующего указа в парламенте, является злоупотреблением. При слове «злоупотребление» граф д’Артуа встал и начал яростно возражать. Однако д’Эпремениль ответил, что бо́льшая часть расходов двора, включая деньги, потраченные на личную охрану самого д’Артуа, и есть злоупотребление. Взбешенный д’Артуа заявил, что не потерпит, чтобы к нему обращались в подобном тоне. «Здесь, в парламенте, – парировал д’Эпремениль, – вы всего лишь один из пэров, и у вас есть только один голос, такой же, как у других». В этот момент Месье, старший из братьев короля, потянул д’Артуа за рукав и заставил его сесть. Сообщения об этой сцене вскоре облетели весь Париж, и комментаторы напоминали, что именно гербовый сбор спровоцировал Американскую революцию[712].

Разнос, который устроил брату короля молодой советник из первой Следственной палаты (Chambre des Enquêtes), одного из нижних подразделений парламента, был чрезвычайно эффектен. В то же время, определив регистрацию налогов парламентом как злоупотребление, д’Эпремениль еще и обозначил изменение в основаниях дискуссии. Строго говоря, утверждал он, парламент не имел полномочий узаконивать налоги, хотя и делал это на протяжении столетий. Но теперь д’Эпремениль и другие магистраты стали настаивать, чтобы парламент отказался от своей прежней позиции и обосновал несогласие с введением новых налогов требованием созыва Генеральных штатов. Приняв этот тезис, они ясно дали понять, что парламент не защищает привилегии духовенства и дворянства, а сами они выступают от имени нации.

В течение следующих трех недель парламент и правительство продолжали препирательства, следуя обычному сценарию. Парламент выступил против налогов с официальными «представлениями», правительство отклоняло его требования, после чего парламент возвращался с «повторным прошением», правительство вновь давало отказ, наконец, парламент решил выступить с «ремонстрациями». В ходе этого обмена речи магистратов становились более жесткими. Выступая против введения новых налогов, они требовали ознакомления с финансовыми ведомостями государства, выражали сомнения по поводу наличия дефицита казны, осуждали хищения двора, грозили привлечь Калонна к ответственности, призывали собрать Генеральные штаты и вновь напомнили всем, кто мог их слышать, что Американская революция началась с гербового сбора. Ремонстрации, утвержденные 24 июля, продемонстрировали, что парламент теперь твердо придерживается требования о созыве Генеральных штатов. Реакция правительства была столь же бескомпромиссной: парламент должен зарегистрировать оба налога и отказаться от попыток подорвать авторитет короны.

К концу месяца конфликт, который поначалу касался только политической элиты, получил резонанс в Париже и по всей стране. Провинциальные парламенты, прежде всего в Бордо, Руане и Безансоне, приняли резолюции, которые по жесткости своей риторики превосходили парламент Парижа. Они были напечатаны и широко распространялись вместе с ремонстрациями Парижского парламента от 24 июля, которые, по словам Арди, были «проглочены» публикой и разошлись по всей столице. Их эффект усиливался слухами. Согласно знаменитой сплетне, королева шутливо заметила, что планирует дать бал, но сначала должна получить разрешение у д’Эпремениля; в других версиях этой истории она просила разрешения купить шляпку и воспользоваться ночным горшком[713]. Дальнейшее распространение из уст в уста получила тема хищений. Согласно одному из рассказов, королева не так давно потратила миллион ливров на некий банкет. В другом утверждалось, что граф д’Артуа проиграл в карты 800 тысяч ливров (в более злой версии этого слуха речь шла о 2 миллионах ливров), которые должен был возместить король[714]. Рюо, ранее критиковавший парламент в своей переписке, теперь утверждал, что парламент стал «героем» для простых людей. Призыв парламента к созыву Генеральных штатов звучал повсюду, и Рюо даже слышал разговоры об одном невероятном заговоре: потрясенный некомпетентностью короля и его хроническим пьянством, его брат Месье, граф Прованский (о котором говорили, что он коварен, в отличие от Монсеньора, графа д’Артуа, печально известного своими сумбурными выходками), собирался захватить корону, провозгласить себя регентом, запереть Людовика в монастыре с хорошим винным погребом и отправить Марию-Антуанетту обратно в Вену[715].

После провала переговоров по достижению компромисса правительство решило прибегнуть к механизму lit de justice – участию короля в заседании парламента. Пятого августа парламент заранее выразил протест, приняв резолюцию, в которой содержался призыв к собранию Генеральных штатов, а главная ответственность за все изъяны, возникшие в финансовой системе, возлагалась на хищения Калонна. Королева, являвшаяся наиболее влиятельной его сторонницей, в тот вечер давала бал в Версале, и это вызвало недовольство парижан, видевших, что хищения не прекращаются[716]. Рано утром следующего дня магистраты, одетые в форменные красные мантии, отправились в Версаль в сорока экипажах, запряженных четверкой или шестеркой лошадей, в сопровождении отряда кавалерии. Король, восседая под внушительным балдахином (именно он назывался словом lit в формулировке lit de justice), распорядился внести в парламентский реестр указы о гербовом сборе и земельном налоге. К 16 часам процессия вернулась в Париж, и магистраты решили принять незамедлительные меры. На следующий день на заседании, в ходе которого прозвучало множество пламенных речей, они объявили принудительную регистрацию налогов «недействительной и незаконной». Этот шаг выглядел открытым бунтом. «Я знаю, как надо умереть, если это необходимо» – это заявление д’Эпремениля было встречено аплодисментами огромной толпы, заполнившей залы и внутренние дворы Дворца правосудия[717]. Парламент подтвердил свою позицию 13 августа, приняв эдикт, которым регистрация была аннулирована. Этот документ был незамедлительно напечатан и разослан почтой в суды, находившиеся под юрисдикцией Парижского парламента, чтобы довести его до сведения публики, прежде чем правительство сможет его отменить. По мере роста напряженности парижане ожидали, что власти предпримут демонстрацию силы. 15 августа правительство действительно разослало внесудебные ордера на высылку всех судей в Труа в 110 милях [180 километров] к юго-западу от Парижа[718].

Поскольку такие высылки парламента происходили достаточно часто, можно было предположить, что компромисс в итоге будет достигнут. Однако на сей раз конфликт, казалось, затронул самые глубокие душевные струны парижан. Как именно отозвались эти события, мы, конечно, не можем судить в точности, но одним из указаний на это выступает поведение уличных торговцев, продававших печатную продукцию по всему Парижу и, как уже отмечалось, выступавших в роли городских глашатаев. Когда правительство Бриенна издавало свои декреты, разносчики «обнародовали» их, выкрикивая одну-две фразы, в которых кратко излагалось содержание указа, а приемы их распространения служили барометром общественного мнения. Постановления о гербовом сборе и земельном налоге уличные торговцы распространяли настолько немногословно, что, по утверждению Арди, их тексты фактически не были доступны публике: «Вместо того чтобы их обнародовать, разносчики ходили по улицам и просто и крайне сдержанно сообщали: „Вот нечто новенькое“». Рюо отмечал, что разносчики распространяли эти новости «молча и чуть ли не стыдясь». Но, сколь бы неприятными ни были упомянутые указы, их тексты приобрело множество людей – по цене 24 су за тридцатидвухстраничную брошюру, – чтобы точно знать, чего ожидать в случае введения этих налогов[719]. Парламент в своем эдикте от 13 августа отмечал, что разносчики не осмеливались выкрикивать новости громко, когда распространяли протокол о заседании с участием короля. Но через несколько дней, когда правительство выпустило указы о сокращении расходов королевского двора, то есть более обнадеживающую информацию, разносчики «обнародовали их с гораздо большим воодушевлением»[720]. Между тем 16 августа на двух разносчиков, которые продолжали предлагать указы о налогах, напала толпа из «простонародья», и они были так сильно избиты, что чуть не умерли от полученных ран[721]. Торговля вразнос и ее приемы способствовали распространению новостей – особого толка – по всему Парижу, даже среди бедняков и неграмотных.

Новости, конечно же, были самые разные. Разносчики также предлагали печатные копии постановлений, выпускаемых Парижским парламентом и парламентами провинций, брошюры, газеты, иллюстрации и судебные записки («мемуары»). Бестселлером на тот момент были «мемуары» Бергасса, выдержавшие много переизданий. Дело Корнмана было передано из суда Шатле в парламент, а затем приостановлено на время его высылки, но поток судебных записок не иссякал. Повсюду появлялись плакаты, написанные от руки или напечатанные. В некоторых из них присутствовали настолько яростные нападки на короля и королеву, что Арди воздержался от того, чтобы воспроизвести их содержание в своем дневнике[722]. Рюо отмечал, что надписи на плакатах варьировались в зависимости от места, где их вывешивали. Например, на площади Мобер появился такой плакат: «Да здравствует королева и шлюхи!» На Вандомской площади – «Людовик XVI, он же Штемпель [timbré][723], последний король Франции». На особняке де Ламонне – «Луи(дор) – это всего лишь большой су» (Le Louis n’est plus qu’un gros sou – двойной каламбур, где Louis обозначает золотую монету и имя короля, а sou – мелкую монету су и пьяницу (soûl))[724]. Подобные сюжеты появлялись и в виде карикатур. На одной была изображена королева верхом на троянском коне (намек на Труа (Trois), куда был выслан парламент), выкрикивающая налоговые указы. На другой король и королева пировали за столом, а окружавшие их простые люди выпрашивали объедки[725].

Поскольку юристы и поверенные отказывались вести дела, судебные разбирательства были приостановлены, и в этой ситуации сотни писарей и мелких чиновников смогли выплеснуть свой гнев на улицы. Счетная палата и Высший податной суд, высшие судебные инстанции по финансовым и налоговым вопросам, продолжали свои заседания во Дворце правосудия в обычном режиме. Правительство, стремясь к дальнейшей легитимации своих действий, вынудило их зарегистрировать налоговые указы в ходе специальных заседаний под председательством двух братьев короля. Эта необычная форма проведения lits de justice вызвала новые официальные протесты со стороны судов и демонстрации толпы. Когда граф д’Артуа прибыл в Высший податной суд, над ним так яростно насмехались, что едва не вспыхнул бунт и чудом удалось избежать массовой расправы. Когда командир дворцовой стражи приказал: «Готовься… Целься…», солдаты приготовились стрелять, но д’Артуа отменил приказ, и толпа отступила. Писари организовали акции протеста в окрестностях Дворца правосудия, нападая на подозреваемых в шпионаже в пользу полиции. В одном таком случае толпа «простолюдинов» загнала полицейского агента в винную лавку и забила его до смерти. В другой раз несколько молодых людей совершили налет на штаб-квартиру комиссара полиции, заставили его освободить двух клерков, которых он арестовал, и попортили его мебель. Затем волнения распространились на другие районы города, включая предместье Сент-Антуан. Чтобы предотвратить восстание, правительство приказало отрядам французских и швейцарских гвардейцев усилить отряды стражников. Гвардейцы патрулировали повсюду группами по 12 человек, сомкнув штыки и мушкеты. Некоторые парижане насмехались над ними, называя французскую гвардию carpes au bleu (голубыми карпами), потому что их синяя униформа напоминала рыбное блюдо[726].

Брожения в Париже подпитывались ремонстрациями и резолюциями, которые принимали парламенты провинций. Их печатные копии массово распространялись, и парижане устраивали коллективные дискуссии о том, в каких из этих текстов представлены наиболее веские доводы против правительства. Арди сообщает, что наибольшее восхищение вызвали ремонстрации парламентов Бордо, Гренобля и Безансона, а также активно обсуждались протесты парламентов Ренна и Русильона. Парламент Гренобля выступил против налоговых эдиктов, сославшись на сочинение Монтескье «О духе законов» и «Докладную записку королю» Неккера, а в декрете парламента Безансона присутствовало все, что могло понравиться патриотам: протест против налогов, требование созыва Генеральных штатов, критика хищений, призыв к возбуждению уголовного дела против Калонна, осуждение биржевых спекуляций, неприятие ордеров на внесудебные аресты, сомнения по поводу дефицита казны, порицание алчности придворных и ужас перед деспотизмом правительства[727].

Правительство попыталось предотвратить распространение парламентских протестов и множества памфлетов, которыми они сопровождались. Кроме того, власти выпускали собственные памфлеты, в которых парламент обвинялся в подрыве монархии. В самой известной из этих правительственных публикаций – анонимном сочинении под названием Observations d’un avocat («Замечания одного адвоката») – пункт за пунктом опровергался эдикт Парижского парламента от 13 августа. Автор памфлета утверждал, что этот документ настолько грубо нарушает законодательную власть короля, что ставит французов перед выбором: либо монархия в том виде, как ее устанавливают основные законы, либо республика под управлением парламента. Памфлет не только выступал в защиту двух новых налогов как части радикальной программы по уничтожению привилегий духовенства и аристократии, но и восхвалял правительство за принятие необходимых мер по предотвращению государственного банкротства. Радикалами, утверждал автор, были магистраты, которые разжигали мятеж[728]. В момент появления этой брошюры судебные писари действительно продемонстрировали бунтарское поведение. Они ворвались в коридоры Дворца правосудия с экземпляром памфлета, устроили инсценировку судебного процесса и сожгли брошюру вместе с текстами налоговых указов у подножия парадной лестницы точно так же, как парламент сжигал издания, которые он осуждал. Беспорядки продолжались несколько дней, пока правительство не направило отряд из 60 солдат, которые заняли помещения Дворца[729].

К середине сентября правительство восстановило контроль над городом. Власти провели конфискацию памфлетов, угрожали нувеллистам, направили войска для поддержания порядка в Пале-Рояле и попытались подавить политические дискуссии, закрыв частные ассоциации, включая даже шахматный клуб. Повсюду находились патрули французских гвардейцев, а демонстрации прекратились – отчасти из‑за появившихся слухов о том, что парламент вступил в переговоры с правительством. Несмотря на желание публики, чтобы состоялись возвращение магистратов и возобновление судебных разбирательств, некоторые парижане опасались, что парламент может пойти на слишком большие уступки[730]. Компромисс, объявленный эдиктом от 19 сентября, удовлетворил многих, поскольку правительство отказалось от гербового сбора и земельного налога. Однако остальные были недовольны, потому что парламент согласился продлить на два года действие двадцатины, которая отражалась, пусть и неравномерно, на доходах большинства людей. Уличные торговцы предлагали этот эдикт публике с «большим удовлетворением» и «бурным восторгом»[731]. Кроме того, как уже говорилось выше, толпа вокруг Дворца правосудия встретила эту новость радостными криками и сожгла чучело Калонна. Тем не менее сомнения по поводу компромисса были даже у некоторых судей. Отказавшись от своих полномочий утверждать новые налоги, парламент, казалось, противоречил сам себе, соглашаясь на продление старых. Кое-кто действительно опасался, что правительство может изменить двадцатину таким образом, что она фактически заменит земельный налог. После нескольких месяцев дискуссий парижане убедились, что министры – примечательным исключением здесь был Неккер – обладают неистощимой способностью к двуличию. К тому же горожане испытывали сомнения относительно парламента. Когда парламент был выслан из Парижа, он был удостоен похвалы за патриотизм, однако многие подозревали, что после возвращения его главной заботой будут собственные интересы. Д’Эпремениль, сторонник жесткой линии, предупредил своих коллег: соглашение от 19 сентября означает, что парламент вернется в Париж «покрытым грязью»[732].

Разрешение конфликта между правительством и парламентом, которое, по мнению некоторых наблюдателей, было всего лишь перемирием, никак не устранило финансовые трудности страны. Ходили слухи, что нидерландский кризис наверняка приведет к втягиванию Франции в войну, хотя она едва ли сможет обеспечить свою армию. Звучали сомнения и в том, что правительство способно предпринять решительные действия внутри страны, поскольку оно, похоже, было парализовано интригами среди министров (несмотря на то что Бриенн 26 августа был назначен «главным министром», у него, по слухам, были связаны руки из‑за оппозиции его недруга, барона де Бретейля, министра королевского двора, которого поддерживала королева). Спасти нидерландского союзника правительству не удалось, но в конце концов оно разработало план, как справиться с дефицитом: в течение пяти лет предполагалось разместить несколько займов на общую сумму 420 миллионов ливров. Сократив расходы и увеличив доходы, в особенности за счет двадцатины, правительство могло бы использовать эти займы в качестве способа оздоровления государственных финансов. Однако эдикты о займах должны были пройти регистрацию в парламенте, а тот, уже уязвленный общественным неодобрением компромисса от 19 сентября, казался непреклонным[733].

19 ноября король появился на заседании парламента, посвященном обсуждению эдикта о займах. Чтобы принять его, магистраты собрались в полном составе – все палаты парламента, а также принцы крови, герцоги и пэры. Созыв такого собрания должен был стать важным событием, но какой оборот оно примет, не было ясно. Король произнес короткую речь, предложив магистратам высказать свое мнение о предлагаемом эдикте. Затем он уселся в кресло и в течение семи часов слушал, как самые известные ораторы (д’Эпремениль, Робер де Сен-Венсан, Фрето де Сен-Жюст и Сабатье де Кабр) рассуждали о своих любимых темах: основных законах монархии, праве нации соглашаться на налогообложение и необходимости созыва Генеральных штатов. Наконец, посовещавшись с хранителем печати, король приказал немедленно занести указ в парламентский реестр. Но тут с протестом выступил герцог Орлеанский, заявивший, что это заседание имеет статус либо lit de justice, и в этом случае не было необходимости в консультациях, либо séance royale (обычное заседание в королевском присутствии), и тогда перед регистрацией требуется формальное голосование. В последнем случае, по словам герцога (в разных описаниях формулировки варьируются), регистрация незаконна. На это король ответил, что любые его действия законны (по одной из версий, он сказал: «Это законно, потому что я так хочу»), отдал приказ о регистрации и вернулся в Версаль. В ту же ночь были изданы королевские ордера, на основании которых герцог Орлеанский был сослан в свой замок в Виллер-Коттере, а Фрето и Сабатье отправлены в тюрьмы за пределами Парижа. Согласно той версии событий, которая активно распространилась в Париже, полицейский агент, арестовавший Фрето, схватил его за шиворот и увел прочь, прежде чем тот успел попрощаться с женой и детьми[734].

На следующий день парламент одобрил резолюцию, в которой говорилось, что он не принимал участия в принудительном включении эдикта о займе в свой реестр. Затем король вызвал парламент в Версаль и потребовал исключить резолюцию из протокола заседания. Вернувшись в Париж, парламент проголосовал за подачу «прошений» (supplications) с яростными протестами против ссылки герцога Орлеанского и ареста Фрето и Сабатье. Король отклонил этот протест в кратком ответе, на что парламент отреагировал «повторными прошениями», которые король также отклонил. Весь этот «обмен любезностями» не произвел впечатления на парижан, следивших за ним по новостным листкам и печатным копиям официальных текстов. Основная часть этих материалов распространялась в виде коротких брошюр стоимостью в несколько су. Когда разносчики «обнародовали» текст эдикта о займе, он был воспринят как свершившийся факт, хотя парижане не таясь задавались вопросом, можно ли будет вообще собрать подписчиков на заем такого размера. Люди продолжали раскупать перепечатки протестов провинциальных парламентов, включая резолюцию парламента Бордо, который подверг критике парламент Парижа за то, что тот пошел на уступки правительству, дабы положить конец своему изгнанию[735].

Кроме того, парижанам нравились пародийные эдикты, в которых радикальные идеи распространялись при помощи парламентского юридического языка. В одном таком «эдикте», якобы выпущенном парламентом Экса, при помощи цитат из трактата Руссо «Об общественном договоре» и «Истории двух Индий» Рейналя объявлялось, что монарх подчиняется «воле народа». Арди счел этот текст убедительным, хотя и признал, что он «немного попахивает подстрекательством к мятежу». Этот «декрет», отметил Арди, распространялся на частных собраниях, где обсуждались волнующие публику вопросы[736]. Клубы оставались закрытыми, и завсегдатаи Пале-Рояля отреагировали на это пародийными «ремонстрациями» с требованием возобновить их деятельность, а заодно и принять «конституцию, которая освободит нас от восточного деспотизма»[737]. Уличные стихи, как утверждалось в «Тайных заметках», нападали на короля с большей яростью, чем когда-либо прежде. В начале нового, 1788 года Арди наблюдал, как люди переписывали текст одного плаката, который был расклеен в разных частях города, – в нем звучала угроза «восстания» и «всеобщего бунта», если король не соберет Генеральные штаты[738].

По мнению Арди, все это были симптомы опасного «брожения»[739]. Однако и его дневник, и подпольные листки, возможно, преувеличивали степень опасности. Такие «горячие точки», как Пале-Рояль и Дворец правосудия, транслировали сигналы, звучавшие как призыв к мятежу, но нет никаких свидетельств того, что остальная часть города была готова к восстанию. Радикализм парламента казался пустым звуком таким наблюдателям, как Рюо, которые подозревали, что он преследует свои собственные цели, притворяясь, будто говорит от имени нации. Последние недели января парламент обсуждал правительственный указ о расширении гражданских прав протестантов, который был зарегистрирован лишь 29 января после долгих колебаний, особенно со стороны таких известных радикалов, как Робер де Венсан и д’Эпремениль, выступавших против еретиков. К концу 1787 года многие парижане заподозрили, что парламент готов заключить мир, поскольку правительство в принципе удовлетворило его требование о созыве Генеральных штатов. Вопрос о том, может ли это обязательство привести к изменению устройства монархии, предстояло решить в 1788 году.