Парижане привыкли к взлетам и падениям министров, в особенности во времена правления Людовика XVI, когда они сменяли друг друга с ошеломляющей стремительностью. Но Калонн не просто пал, он бежал – причем к врагу Франции по ту сторону Ла-Манша[694]. Это было впечатляющее событие, о котором писали во всех газетах и которое обсуждали во всех общественных местах. Парижане отреагировали на него с удивлением: они не могли найти подобного прецедента во французской истории, и это, казалось, подтверждало подозрения, что Калонн был виновен в ужасных преступлениях[695]. Какими бы ни были эти преступления, все соглашались, что проступки экс-министра должны быть установлены и осуждены. В то же время корона не могла позволить парламенту привлечь Калонна к суду, не уронив свой авторитет. Поэтому, как только парламент взялся за дело, король отменил начатые им процедуры, и вердикт по делу Калонна в конечном счете был передан на суд общественного мнения. «Хищения» (depredations) – универсальное слово, используемое для обозначения преступлений, в которых его подозревали, – стали лейтмотивом общественных дискуссий, тогда как сам Калонн, главный déprédateur (вредитель), занял место в коллективном воображении как злодей, столь же порочный, как Мопу.

Как уже отмечалось выше, поначалу, сразу после своего отстранения от должности в апреле 1787 года, Калонн, казалось, вышел сухим из воды. Ходили слухи, что он заказал тысячу бутылок вина, чтобы и дальше устраивать званые обеды в Париже. Говорили также, что после того, как Калонн рассказал своему преемнику Фурке о сложностях работы генерального контролера, он пошутил, что теперь является premier commis (первым секретарем) министерства, которое возглавлял совсем недавно. Однако после того, как Калонн был сослан в свое поместье в Аллонвиле, его положение ухудшилось. Когда он проезжал через Верден, вокруг его кареты собралась враждебно настроенная толпа. Согласно одной из версий, горожане хотели заставить Калонна присутствовать при казни, которая должна была состояться в тот день, чтобы он увидел, какая участь ожидает его самого[696]. В Париж поступали сообщения о том, что крестьяне, жившие на землях Калонна, угрожали забросать его камнями. Епископ Вердена заявил, что Калонн манипулировал с обменом земель графства Сансер, чтобы присвоить себе обширные участки, прилегающие к его поместью. В письме епископа, которое было опубликовано в «Тайной литературной корреспонденции», также утверждалось, что Калонн распорядился построить дорогу к своему замку, причинив такой ущерб имуществу землевладельцев, что они обратились с жалобой в парламент Меца[697]. По прибытии в замок Калонн получил приказ от короля сдать свою голубую ленту (cordon bleu) – знак принадлежности к элитному ордену Святого Духа. Это унижение так сильно ранило Калонна, что он обратился к Бриенну с просьбой отменить распоряжение короля. Бывший министр утверждал, что ему не за что краснеть, кроме случайных ошибок, неизбежных при выполнении столь сложной административной работы. Однако Бриенн ответил, что это были не ошибки, а «преступления» (délits)[698]. Это известие подтвердило слухи о том, что парламент планировал выдвинуть в отношении Калонна уголовные обвинения. Столкнувшись с опасностью ареста, Калонн решил, что единственный способ спастись – это найти убежище в Лондоне. В течение трех месяцев министр, бывший самым могущественным человеком во Франции (за исключением короля, который, как известно, отличался слабоволием), превратился в беглеца.

Слухи о бегстве Калонна достигли Парижа к 3 июля. Накануне в его адрес прозвучали инвективы со стороны радикалов в парламенте, 30 июля состоялась еще одна такая атака, а 10 августа молодой магистрат Адриен-Жан-Франсуа Дюпор, тесно связанный с Лафайетом и симпатизировавший Американской революции, выступил с масштабным разоблачением Калонна. Он начал свое выступление с рассуждений о политической теории, заимствованных у Руссо, подчеркнув, что источником исполнительной власти является основополагающий общественный договор, поэтому она должна руководствоваться общей волей. Однако правительство Франции выродилось в деспотию, и кульминацией этого процесса стало пребывание у власти Калонна. Затем Дюпор выдвинул тезис о дефиците бюджета, объяснив его всецело хищническими действиями Калонна. Магистрат пришел к выводу, что парламент должен привлечь Калонна к ответственности, и эта идея нашла поддержку коллег Дюпора, которые решили выдвинуть против Калонна пять обвинений: в ограблении короны посредством биржевых операций, в предоставлении бесконтрольных займов, в присвоении средств при перечеканке луидоров, в опустошении казны при содействии биржевым махинациям и в различных злоупотреблениях властью[699].

Хотя правительство теперь находилось под контролем недругов Калонна, оно не позволило парламенту посягнуть на свои полномочия (едва ли оно могло допустить, чтобы парламент судил бывших министров) и 14 августа отменило расследование. Тем не менее летом 1787 года обвинения в адрес Калонна оставались лейтмотивом конфликтов между правительством и парламентом. Бриенн, взяв на вооружение инициативы Калонна о введении земельного налога и гербового сбора, попытался зарегистрировать налоговые эдикты, но парламент, унаследовавший роль Собрания нотаблей, воспротивился им. В своих выступлениях, резолюциях и ремонстрациях магистраты по-прежнему ссылались на злоупотребления Калонна, выдвигая основания для противодействия введению новых налогов. Провинциальные парламенты поддержали эти аргументы, презрительно называя Калонна le déprédateur (вредителем). В частности, парламент Гренобля заявил, что его «мотовство» за три года обошлось Франции дороже, чем все расходы Людовика XIV за 72 года его правления, и что это было самое сумасбродное расточительство в истории французской монархии. По мнению Суверенного совета Русильона (Conseil souverain de Roussillon), самим фактом бегства Калонн признал себя виновным. Все эти заявления, распространявшиеся в Париже, подкрепляли тезис, уже знакомый по решениям Собрания нотаблей: если дефицит бюджета действительно имел место, то его создал Калонн, причем при помощи расхищения казны[700].

Эти обвинения вызвали негодование королевы, которой, по мнению парижан, доставалась основная часть денег, украденных Калонном. Ходили слухи, что общая сумма его растрат составляла 26 миллионов ливров, а Мария-Антуанетта, как утверждалось, не просто использовала причитающуюся ей долю для удовлетворения своего вкуса к роскоши – якобы она отправляла бо́льшую часть денег своему брату, императору из династии Габсбургов, в Вену. Такой точки зрения придерживался Николя Рюо, внимательно следивший за настроениями публики. В частной переписке он сообщал, что парижане всех сословий ненавидят королеву, называя ее Madame Déficit (Мадам Дефицит). Еще одна оценка суммы недостачи в казне появилась в памфлете графа де Керсалона Ni emprunt, ni impôt («Ни займа, ни налога»). Собрав информацию из заявлений Калонна, сделанных до 1787 года, он пришел к выводу, что дефицит составлял всего 27 миллионов ливров, причем ответственность за него полностью лежала на Калонне, поскольку, когда он стал министром в 1783 году, профицит бюджета составлял 33 миллиона ливров, – однако дефицит можно было покрыть, просто сократив расходы. 3 сентября Керсалона отправили в Бастилию. Две недели спустя он был освобожден, но его арест среди бела дня в центре Парижа стал поводом для критики попыток правительства остановить поток памфлетов, сопровождавший сопротивление парламента, и вызвал еще более враждебный «общественный шум» по поводу деспотизма[701].

Непримиримость парламента вынудила правительство 15 августа выслать его в Труа, но 1 октября парламент вернулся в Париж, согласившись на компромисс по вопросам налогообложения. К тому времени парламент отказался от попыток привлечь Калонна к суду, однако экс-министр по-прежнему оставался причиной брожения умов в Париже. 28 сентября, за два дня до того, как парламент возобновил свои функции во Дворце правосудия, в городе начались демонстрации. Как это часто бывало в подобных случаях, их возглавляли мелкие судейские чиновники (basoche) и другие молодые люди, которые запускали фейерверки в честь возвращения парламента. Эти празднования спровоцировали буйство, по большей части безобидное и карнавальное, ограниченное территорией вокруг Дворца правосудия, в особенности площадью Дофина. Однако в происходящем участвовало множество людей (по некоторым оценкам, до 3000 человек), и ситуация грозила выйти из-под контроля. Отряды городской стражи были усилены дополнительным контингентом французской гвардии. Молодежь насмехалась над солдатами, и в какой-то момент один из них выстрелил в толпу, хотя и не причинил собравшимся серьезных ранений.

30 сентября в нескольких частях города появились плакаты, высмеивающие короля и королеву, хотя возле Дворца правосудия атмосфера оставалась праздничной: на импровизированной сцене выступали уличные певцы в сопровождении скрипача, восхваляя парламент новыми куплетами на старые мелодии. Однако вечером 1 октября празднование приобрело более дерзкий характер. Большая толпа собралась на площади Дофина, потребовала, чтобы жители окрестных домов устроили «иллюминацию» (тем, кто отказался выставлять свечи, разбили окна), разожгла гигантский костер и инсценировала суд над Калонном, чье чучело и до этого уже несколько раз сжигали во внутреннем дворе Дворца правосудия. На сей раз судебные писцы, игравшие роль магистратов, признали Калонна виновным и постановили совершить наказание над манекеном, который находился в качестве «заключенного» в соседнем доме. Этот манекен представлял собой шестифутовую деревянную доску с надписью «Калонн», к которой вместо рук были прикреплены два пустых мешка для денег, указывавших на преступную растрату казны. Человек, игравший роль тюремщика, выбросил эту доску из окна, судейские обвязали ее веревками и понесли с «большой помпой» в процессии, заставляя манекен по пути совершать amende honorable (публичное покаяние), как заключенного, приговоренного к повешению. Наконец, муляж Калонна бросили в костер и устроили вокруг него танцы с подбрасыванием шляп в воздух. В стихотворении, прикрепленном под ближайшим фонарем, содержался призыв к королю наказать настоящего преступника таким же образом:

Неудачная попытка привлечь Калонна к суду отнюдь не остановила атаки на него со стороны памфлетистов. Однако через две недели после возвращения парламента парижане с удивлением обнаружили, что уличные торговцы продают брошюру самого Калонна Requête au Roi («Прошение королю»), которая представляла собой смелую попытку изменить мнение публики в виде открытого письма Людовику. Калонн отрицал все выдвинутые против него обвинения, опровергая их одно за другим в порядке, представленном в речи Дюпора в парламенте. Экс-министр настаивал, что обмен земель был выгоден для короны, что на это ему было дано одобрение короля, причем некоторые такие операции были организованы еще до того, как Калонн вошел в правительство. Далее он признавал, что действительно авансировал 11,5 миллиона ливров во избежание обвала акций на бирже, однако это было необходимо для блага государства, причем сама эта операция была выполнена в виде «ассигнаций» под будущие доходы, то есть была краткосрочным кредитом, а не выплатами из казны. Обвинение в перечеканке монет, продолжал Калонн, было ложным: он никогда не направлял никаких предписаний управляющему монетным двором в Страсбурге не выдавать требуемые объемы золота. Все остальные обвинения, по мнению Калонна, являлись бездоказательными – они были сфабрикованы для того, чтобы заклеймить его «этим ужасным словом Хищение», и основаны на ложном представлении не только о дефиците, но и о государственных финансах в целом. Стремясь опровергнуть дезинформацию, Калонн предоставил множество подробностей, доступных лишь посвященным, – его трактат занимал 212 страниц, включая приложения, но при этом Калонн оживил его личными штрихами. Чтение невероятно преувеличенных сообщений о дефиците вызывало у него такую реакцию: «Кровь моя вскипала… волосы вставали дыбом». Временами, признавался Калонн, ему приходилось откладывать перо в сторону, «чтобы дать волю горьким слезам»[703], поскольку человеческие эмоции были не чужды и ему.

Никогда еще бывший министр не обращался к французской аудитории в такой манере. Калонн поведал читателям о том, чем он занимался на пике своего могущества: о совещаниях с королем, о стратегических дискуссиях с первым секретарем ведомства генерального контролера – и выразил свои сокровенные мысли и эмоции. Сохраняя невозмутимый вид, пояснял Калонн, он испытывал внутренние терзания из‑за беспокойства о выживании государства. На публике он старался держаться уверенно и непринужденно, а наедине с собой неустанно трудился над поддержанием пошатнувшегося финансового положения короны. В таком изложении событий Калонн представал героем, а злодеем в этой истории выступал Ломени де Бриенн, который в качестве участника Собрания нотаблей распространял клевету о хищениях в виде записок, тайно передаваемых его коллегам. Уже после увольнения в распоряжении Калонна оказался один экземпляр этих «адских записок», поэтому в своем обращении к публике он называл себя жертвой интриг (впрочем, он не упоминал о своем уведомлении к нотаблям по поводу налоговых предложений и не выставлял себя реформатором, решившим уничтожить аристократические привилегии). Чтобы исправить эту ошибку и проинформировать французов об истинном состоянии финансов короны, Калонн просил короля устроить над ним публичный суд. Парламент, включая пэров королевства, должен был выступить в качестве большой коллегии присяжных на английский манер, а самому Калонну нужно было предоставить право вызывать любых свидетелей по своему усмотрению и находиться под защитой декрета о неприкосновенности в то время, пока он отстаивает свою позицию.

В качестве полемического произведения «Прошение королю» было превосходной работой, написанной смелее и лучше, чем любой из тогдашних памфлетов – по крайней мере, на мой взгляд, именно так она воспринимается сегодня. Но современников Калонна его сочинение не впечатлило. Судя по имеющимся свидетельствам, оно вызвало враждебную реакцию, переходящую в скептицизм. Арди счел некоторые замечания Калонна обоснованными, но большинство из них воспринял как оскорбление и заключил: «Вся Франция взбунтовалась». В «Тайных заметках», склонявшихся к поддержке Бриенна, сообщалось, что поначалу «Прошение королю» произвело сенсацию, но читатели запутались в финансовых деталях и в итоге сочли этот текст неубедительным, не увидев в нем, по сути, ничего, кроме «лжи, хитрости, хвастовства и наглости». Николя Рюо с негодованием называл его произведением шарлатана, которому посчастливилось сбежать из Франции, избежав суда и повешения. «Лейденская газета», сохранявшая нейтралитет, сообщала, что большинство читателей текста Калонна, поддерживавших его позицию, были связаны с двором. Никто не воспринимал всерьез его просьбу предстать перед специальным трибуналом, который, по утверждению Калонна, еще и послужил бы первым шагом в общей реформе уголовного права[704].

Несмотря на то что «Прошение королю» не смогло завоевать общественное мнение, его публикация стала важным событием, спровоцировавшим новый шквал памфлетов. Авторы большинства из них высмеивали Калонна, не приводя никаких новых аргументов или сведений. Однако в двух работах были представлены дополнительные существенные улики против экс-министра. Сочинение Observations de la ville de Saint-Mihiel en Lorraine sur l’échange du comté de Sancerre, en réponse à la requête de Monsieur de Calonne («Заметки о городе Сен-Миэль в Лотарингии в связи с обменом земель графства де Сансер в ответ на прошение г-на де Калонна») представляло собой основательно подкрепленный документами двухтомный доклад о самом одиозном случае предпринятого Калонном обмена земель. Это произведение было воспринято читателями как доказательство того, что Калонн «негодяй». В другом тексте, Mémoire justificatif pour le sieur Michel Rivage («Записка в оправдание г-на Мишеля Риважа»), было представлено не менее разоблачительное описание процедуры перечеканки монет[705].

Из всех остальных подобных сочинений современники считали наиболее «обличительным» текст Un Petit Mot de Réponse à M. de Calonne sur sa Requête au Roi («Короткий ответ на „Прошение королю“ г-на де Калонна»). Его автором был Жан-Луи Карра, малозначимый литератор, который специализировался на яростном оскорбительном стиле, ставшем популярным благодаря Мирабо. До этого Карра уже выступал с резкой критикой в адрес Ленуара, «правой руки» Калонна, а теперь настал черед и самого экс-министра. Карра подробно рассмотрел пять основных обвинений, которые планировал выдвинуть против Калонна парламент. В частности, он утверждал, что в рамках обмена земель графства Сансер Калонн еще и вознаградил себя поместьем Аттоншатель близ Саннонвиля, выплатив его владельцу миллион ливров, украденных из казны. По мнению наблюдателей, описание подобных злоупотреблений в изложении Карра принципиально отличалось тем, что оно не было анонимным: Карра утверждал, что именно он является автором «адских записок», распространявшихся среди нотаблей, которые Калонн назвал главным источником кампании против него. Рукописные копии этих записок, циркулировавшие в Париже, вызвали настоящий ажиотаж. В своем памфлете Карра воспроизвел их в полном объеме и дополнил рассказ о хищениях Калонна большим количеством новых материалов, опровергая его «Прошение королю» пункт за пунктом. Карра выставлял себя независимым патриотом, однако его очернение Калонна сочеталось со столь очевидным славословием в адрес Бриенна, что современники заподозрили в этом пропаганду нового правительства во главе с последним. Однако это подозрение не поколебало ни их убежденности в виновности Калонна, ни желания заполучить более скандальные доказательства. Карра обещал их предоставить, пояснив, что его «Короткий ответ» был лишь первой частью полномасштабного «обвинительного заключения», которое он собирался опубликовать несколько месяцев спустя[706].

Эта работа появилась в апреле 1788 года под заголовком Monsieur de Calonne tout entire («Все о г-не де Калонне»). К тому моменту памфлетов стало столько, что появился целый их жанр – «Калонниана», напоминавший «Мопуану» 1770‑х годов. Как и в случае с нападками на Мопу, в памфлетах против Калонна политические аргументы подкреплялись персональной дискредитацией. В этих сочинениях рассказывались пикантные истории о том, что Калонн якобы был безнравственным человеком, который занимался растратами и злоупотреблением властью; при этом использовались стандартные приемы пасквилей, такие как поддельная переписка и воображаемые диалоги. Но, в отличие от предшествующих памфлетов, в этих сочинениях особое внимание уделялось государственным финансам. Некоторые авторы придерживались «неккеристской» точки зрения на дефицит казны, настаивая, что в 1781 году его не было, а дефицит, имевшийся в 1787 году – каким бы ни был его размер, – появился в результате хищений Калонна: биржевых махинаций, земельных обменов, перечеканки луидора и прочего. Каждое из этих злоупотреблений давало удачный повод для новых «разоблачений»: утверждалось, что Калонн дарил своей любовнице конфеты, завернутые в расписки Ссудно-учетной кассы, спалил в ее камине дорогое палисандровое дерево, чтобы создать подходящую атмосферу для оргии, а свечи на их свиданиях зажигал при помощи банкнот. Более крупные суммы предназначались на пенсионы, синекуры, земельные пожалования и реконструкцию замков – именно так создавались патронажные сети среди сильных мира сего (les grands). Иными словами, после того как нотабли раздобыли данные о дефиците казны, авторы памфлетов как бы претендовали на то, что раскрывают его причины, используя для этого привычный жанр пасквиля[707].

Далее Карра собрал все анекдоты, доводы и финансовые данные в обличающую Калонна эпопею объемом в 406 страниц. В начале своего текста он осудил легкий и вкрадчивый стиль сочинений экс-министра – верный признак симпатий к аристократии. Напротив, сам Карра избрал тон гневного обличения в духе Мирабо: «Дабы расстроить коварные замыслы негодяев и проходимцев, не следует снимать с них маски руками в лайковых перчатках – нужно сорвать их силой». Кроме того, Карра, подобно Бергассу, прибегал к негодующему морализаторству: «Добродетельные манеры никак не сочетаются с пороком». Любое крепкое слово было слишком мягким применительно к порочности Калонна – этого «монстра», «змея», «заразного миазма», «бича морали», «Перикла распутства». К тому же злоупотребления Калонна, по мнению Карра, демонстрировали не просто порочность его характера – они обнажали гниль, лежавшую в основании Старого порядка: произвол власти, которую монополизировали «гранды» – те, кто находился на самом верху: министры и придворные, а также их приспешники в правительстве и полиции[708].

Такой же посыл транслировали и клеветнические сочинения, в которых, как мы видели, откровения, связанные с частной жизнью, использовались для возбуждения страстей, относящихся к публичной сфере. В случае с Калонном навешивание ярлыков было настолько результативным, что его фигура перестала восприниматься как личность и стала олицетворять идею деспотизма правительства. Любые «измы» по своей природе абстрактны и зачастую трудны для понимания. Но если эти «измы» прирастают к какой-нибудь публичной персоне, они могут обретать силу, способную двигать массами. Задолго до Калонна коллективное воображение, конечно, населяли и другие злодеи. В зависимости от контекста они несли разные идеологические нагрузки, но при этом имели общие черты. Мифологизация Калонна перекликалась с мифами о Мопу, а обличения Бриенна лишь придали ей усиленный размах. Идея деспотизма, воплощенная в фигурах различных злодеев, действительно будет звучать на протяжении всей Французской революции и сохранится в XIX веке.