Объявление короля о созыве Собрания нотаблей застало врасплох всех. Как только об этом стало известно – сначала из «Парижского ежедневника» от 31 декабря 1786 года, а затем и из всех информационных листков, – эта новость стала главной темой дискуссий о государственных делах. Решение короля никто не связывал с кризисом, поскольку обстановка казалась спокойной: ни угрозы войны, ни признаков мятежа, ни конфликта между короной и парламентами. Когда парижане пытались разгадать намерения короля, в их распоряжении было немного сведений, помимо самого заявления монарха, в котором Людовик говорил о желании способствовать «благу государства и облегчению участи подданных»[663].

Как мы уже видели в двух предшествующих главах, нотабли выступали рупором общественного мнения. Однако до созыва их собрания публике было известно лишь, что произойдет нечто важное, причем очень скоро, поскольку король объявил, что лично будет председательствовать на первом заседании 29 января 1787 года. К нотаблям относилось более сотни самых влиятельных представителей духовенства, аристократии, судебной системы и муниципальных органов. Никто толком не знал о самом этом институте, хотя в королевском объявлении утверждалось, что Собрание нотаблей возникло во времена Карла Великого, когда оно принимало основные законы королевства[664]. Затем, как пояснялось далее, на смену ему пришли Генеральные штаты, однако Собрание нотаблей было восстановлено в 1626 году, когда оно состоялось в последний раз. Несколько недель парижане гадали, в чем состоит его предназначение. Сначала, согласно некоторым сообщениям, в разговорах обсуждалось четыре сценария: создание провинциальных ассамблей для более справедливого распределения налогового бремени, реформа косвенных налогов, сокращение королевских владений и предоставление гражданских прав протестантам. Кое-кто приписывал королю программу в духе Просвещения, ибо Людовик, как утверждалось, не только благоволил к протестантам, но и желал, чтобы в стране было меньше монахов, и даже поддерживал строительство синагог. Несмотря на самые разные мнения, многие парижане были убеждены, что король намеревался снизить налоги и помочь беднякам, а не увеличить свои доходы. К тому же прозвучавшее в объявлении упоминание основных законов королевства заставило некоторых поверить, что нотабли создадут конституцию Франции и «Национальное собрание»[665].

В силу различных причин открытие собрания постоянно переносилось – с 29 января на 9 февраля, затем на 14 февраля и, наконец, на 22 февраля. Вместе с этими задержками нарастали ожидания и тревоги. Парижане понимали, что правительство пытается контролировать общественное мнение, комментируя «бюллетени», которые полиция распространяла в кафе в попытке опровергнуть «злостные домыслы»[666]. Однако в дальнейшем публика все больше убеждалась в том, что корона намерена собрать деньги – возможно, путем введения нового налога на земельную собственность, а быть может, даже обложив налогом духовенство. Вскоре стало известно и то, кто именно стоит за этим предложением, – это был Калонн, с ноября 1783 года занимавший пост генерального контролера финансов, человек, известный своим красноречием и умением вести политические игры при дворе. Он стал мишенью для шуток, гравюр, пасквилей, песен и острот, которые распространялись по всему Парижу в первые месяцы 1787 года. Калонн представал в них то суфлером, который нашептывал реплики нотаблям, выступавшим на сцене перед публикой, то театральным режиссером, собиравшимся поставить популярную пьесу Les Fausses apparences («Обманчивая видимость») авторства Жана-Клода-Жиля Колсона, известного под псевдонимом Белькур, то поваром, который советовался с животными (нотаблями) на своем скотном дворе по поводу того, с каким соусом они бы предпочли быть поданными в виде жаркого. Этот затейливый образ повара принимал разные формы, иногда в сопровождении иллюстраций[667].

Такое представление о Калонне выступало хорошим материалом для нувеллистов и поводом для сплетен, причем, несмотря на свою поверхностность, оно содержало серьезный посыл: предполагалось, что Калонн станет использовать знаменитостей в качестве марионеток, чтобы получить санкцию на свой план по выжиманию денег из населения. Для участия в Собрании нотаблей он отобрал максимально престижный состав из всех возможных кандидатов: 7 принцев крови, 7 архиепископов, 7 епископов, 12 герцогов и пэров, 8 военных в ранге маршала, 6 маркизов, 9 графов, 17 первых председателей парламентов и 25 должностных лиц муниципалитетов – всего более сотни человек из высших кругов французского общества. Если бы столь видные деятели одобрили налоговые предложения Калонна, то ему, возможно, удалось бы обойти неизбежное противодействие парламентов. Именно в этом, утверждали парижские «подстрекатели», и заключалась его стратегия. Даже Арди, которого едва ли можно назвать радикалом, давал такое определение целям Калонна: «деньги, деньги и еще раз деньги»[668]. Впрочем, некоторые нувеллисты уверяли своих читателей, что собрание не предназначено для сбора денег и что на самом деле оно снизит налоги для большинства людей. Накануне первого заседания эти нувеллисты также сообщали, что парижане по-прежнему рассчитывают на фундаментальные изменения в политической системе. Что же касается самих нотаблей, то они понятия не имели, чего от них ожидают[669].

Хотя публика не была допущена на открытие Собрания, она получила исчерпывающее описание этого события из различных источников. Церемония состоялась 22 февраля в версальском особняке «Малые забавы» (Hôtel des Menus plaisirs), работы над декорацией которого велись более шести недель, дабы придать ему подобающее случаю великолепие. Главный зал длиной 120 футов [36 метров] предназначался для общих заседаний с участием всех нотаблей. Увешанный лучшими королевскими гобеленами, со свежей росписью на потолке в виде аллегорических узоров и четырьмя огромными печами для отопления, зал выглядел впечатляюще. В центре, на возвышении под балдахином, был установлен трон, рядом с ним находились кресла для братьев короля, банкетки для принцев крови и пэров, а на некотором расстоянии – стулья для остальных участников. Рядом были оборудованы специальные комнаты, где нотабли могли переодеваться в протокольную одежду, отдыхать и проводить заседания комитетов, в рамках которых им предстояло выполнять основную часть своих задач.

В 11 часов 30 минут дня открытия король прибыл в великолепной карете, сопровождаемый кортежем, в который входили члены августейшей семьи, различные вельможи и 184 нарядно одетых стражника. Людовик появился в зале, пройдя через специальный портал, затем взошел на трон и обратился с короткой речью к нотаблям, которые ожидали его на своих местах. Следующие три оратора подробно рассказали о важности этого события, однако лишь один из них – Калонн – дал некоторое представление о его цели. Он изложил программу, которую намеревался представить на утверждение нотаблей, разделив ее на четыре «секции». Именно этот документ предполагалось вынести на повестку ежедневных заседаний, которые должны были продлиться до 3 апреля, предварительно назначенной даты перерыва в работе собрания. Нотабли совещались в рамках семи «бюро», каждое из которых возглавлял принц крови: два брата короля («Месье», граф Прованский, и «Монсеньор», граф д’Артуа), герцог Орлеанский, принц де Конде, герцог Бурбонский, принц де Конти и герцог де Пентьевр.

Все должно было происходить втайне. Нотаблей разместили и кормили в Версале, вдали от парижских сплетен. Каждый из них получал отпечатанные меморандумы с руководящими принципами для обсуждения. Чтобы предотвратить утечку информации, за типографами тщательно следили, – им разрешалось выполнять только часть каждой задачи, дабы они не смогли составить и украсть тексты целиком. На время работы собрания печатники были заперты в своих жилых кварталах в Версале, фактически оказавшись под арестом. Контролируя информацию, Калонн как будто преследовал две цели: срежиссировать ответы нотаблей на свои предложения и максимально оградить их от давления общественного мнения. В результате публика изголодалась по новостям. Калонн разрешил опубликовать несколько текстов наподобие выступлений на первом заседании, но настаивал, что материалы о собрании, в особенности резолюции и отчеты о дебатах, должны оставаться конфиденциальными документами на хранении у секретарей. Кроме того, он запретил публикацию любых памфлетов в Париже. Полиция с необычайной строгостью проверяла типографии, а тем временем ходили слухи, что Бастилия переполнена[670].

Как следствие, парижанам оставалось только догадываться о том, что происходило за закрытыми дверями в Версале. Судя по сообщениям современников, публика на протяжении нескольких недель испытывала навязчивый интерес к тайным совещаниям, о чем свидетельствовала мода среди со вкусом одевающихся людей на «жилеты нотаблей», на которых были вышиты изображения короля в окружении собравшихся делегатов[671]. Единственная новость, дошедшая до парижан в марте, была связана с герцогом Орлеанским, который однажды днем покинул заседание своего бюро и отправился на охоту. Обнаруженный им олень убежал в центр Парижа, и охотники преследовали его по Вандомской площади и улице Сент-Оноре, прежде чем настигнуть на площади Людовика XV[672]. Почему принц не занимается делами государства, интересовалась публика, хотя понятия не имела, что же это за дела. Разумеется, не обходилось и без утечек информации, неизбежных в ситуации, когда более сотни человек, обладающих обширными связями, встретились для обсуждения важных политических вопросов. Однако, несмотря на то что публика жаждала новостей, нувеллисты получали лишь крохи информации. После церемонии открытия Собрание нотаблей погрузилось в молчание на десять дней.

В целом парижане полагали, что нотабли будут действовать так, как от них ожидалось, и одобрят все предложения Калонна. Согласно бюллетеням, распространяемым правительством, наиболее важными пунктами первой из четырех калонновских секций были положения о провинциальных администрациях и о введении impôt territorial, или общего земельного налога. Первая инициатива была знакома парижанам, поскольку еще Тюрго и Неккер предлагали создать провинциальные органы, которые будут управлять налогообложением и другими государственными делами на региональном уровне. Неккер действительно создал провинциальные администрации в Берри и Верхней Гиени и планировал распространить их на другие провинции. Между тем налог на землю был взрывоопасной темой. У этого замысла была еще более долгая история, поскольку он рассматривался как способ увеличения доходов и выравнивания налогового бремени еще с тех пор, как в 1707 году Вобан предложил ввести dîme royale (королевскую десятину). Неудачные попытки реформ, предпринятые Машо в 1749 году и Бертеном в 1763 году, продемонстрировали способность привилегированных групп отстаивать свои налоговые льготы. Согласно слухам, дошедшим до Парижа, нотабли заявили Калонну, что не станут рассматривать вопрос о повышении налогов, пока у них не будет доказательств необходимости в этой мере, поскольку у них имеются сомнения по поводу накопившегося дисбаланса между доходами и расходами в государственных финансах. В выступлении на церемонии открытия Калонн заявил, что корона испытывает дефицит в размере 80 миллионов ливров в год, а в марте он повысил свою оценку до 100 миллионов. Свои доводы Калонн подкрепил отсылкой к 63 états (формулярам) – финансовым отчетам ведомства генерального контролера, – но отказался их обнародовать. Один нотабль из парламента Экс-ан-Прованса возразил, что вне зависимости от свидетельств за или против ни собрание, ни парламенты или король не имеют права вводить новые налоги. Единственной легитимной властью, по его утверждению, были Генеральные штаты, которые могут говорить от имени нации[673].

К тому же многие нотабли относились к «неккеристам», а Неккер в своем бюджетном документе, как мы помним, писал, что в 1781 году профицит государственных финансов составлял 10 миллионов ливров. Калонн же утверждал, что уже на тот момент бремя дефицита казны составляло 60 миллионов. Но с точки зрения последователей Неккера, ситуация выглядела так: если в 1787 году действительно существовал дефицит, то это должно было быть делом рук Калонна. Последний был печально известен тем, что заискивал перед придворными, оказывая им дорогостоящие милости и выкачивая средства из казны для укрепления своей поддержки королевским двором. Все эти разновидности растрат обозначались словом depredations («хищения»), которое стало лозунгом противников Калонна и прекрасно соответствовало той версии финансовой истории Франции за последние десять лет, которой придерживались неккеристы.

Сам же Неккер запросил у короля разрешение опубликовать опровержение утверждений Калонна, которые он счел посягательством на свою честь. В том случае, если ему не удастся доказать правильность своего руководства финансами короны с 1777 по 1781 год, Неккер обещал расстаться со всем своим состоянием в 40 миллионов ливров. Хотя правительство не могло допустить такого открытого вызова, слухи о действиях Неккера просочились наружу, а кроме того, парижане узнали о других возражениях нотаблей против программы Калонна. За исключением некоторых представителей духовенства, участники собрания в принципе не возражали против земельного налога, но считали способ его взимания – в виде части урожая натурой, а не фиксированной денежной выплаты – нецелесообразным и дорогостоящим. Аналогичным образом нотабли одобрили предложение о создании провинциальных ассамблей, но возражали против той роли, которую в руководстве их работой должны были играть интенданты, считавшиеся всемогущими агентами центрального правительства, поскольку это создавало опасность доминирования Версаля. По мере того как информация о дискуссиях понемногу добиралась до Парижа, она стала обсуждаться в кафе и клубах. Никто не критиковал нотаблей за то, что они защищали аристократические привилегии. Напротив, как заметил один из нувеллистов, мнение парижан о них становилось все более благоприятным: «Наши нотабли, которых считали марионетками или вельможами, по большей части оказались хорошо осведомленными патриотами, знающими о подлинных интересах нации». Еще один нувеллист называл их «патриотическими героями»[674].

Когда мнение парижан изменилось в пользу нотаблей, оно обернулось против Калонна. Поворотным моментом стало общее собрание нотаблей, состоявшееся 12 марта. Калонн представил им второй раздел своей программы, который касался торговли и косвенных налогов. Подводя итоги обсуждения первого раздела, он поблагодарил нотаблей за поддержку всех своих инициатив. По его утверждению, возникавшие возражения касались лишь формы, а не сути его предложений. Однако у нотаблей было совершенно иное понимание произошедшего. Они в ярости вернулись в свои помещения и затем приняли ряд резолюций с заявлением о принципиальном несогласии с программой Калонна. Отнюдь не желая прикрывать разногласия красивыми фразами, нотабли провозгласили их открыто, и вскоре тексты резолюций распространились по Парижу. Делегаты из бюро принца де Конти выразили протест непосредственно королю в таких резких выражениях, что в Париже их стали называть «гренадерами нотаблей»[675].

Как раз в тот момент, когда парижане начали сплачиваться вокруг выступления нотаблей против Калонна, был опубликован памфлет Мирабо «Обличение биржевых спекуляций», который произвел эффект разорвавшейся бомбы. Отождествление генерального контролера со скандалами на бирже создавало впечатление, что его отношения с финансовыми воротилами имели ту же природу, что и его подачки придворным, – склонность Калонна выкачивать деньги из королевской казны в собственных целях, или, одним словом, хищения[676].

В последние две недели марта ситуация, по мнению парижан, становилась все более угрожающей. Утечки информации из различных бюро Собрания нотаблей превратились в настоящий потоп, и к концу месяца возникли две новые проблемы. Одна из них была связана с планами перечеканки старых луидоров, в которых присутствовал незначительный недостаток золота, и введения новых луидоров весом по официальному стандарту в 21 21/32 карата. Поскольку старые луидоры весили 21 17/32 карата, для этой операции требовалось добавить к каждой монете 4/32 карата, что вызывало подозрения в мошенничестве на королевских монетных дворах. Ни один из этих слухов не мог найти подтверждения, пока не стало известно о скандале на монетном дворе Страсбурга, который якобы получил приказ от Калонна прекратить добавки золота. При пересчете этой незначительной доли на все луидоры, находившиеся в обороте в стране, размер хищения, согласно сообщениям подпольной прессы, составит 3,632 миллиона ливров. Правительство попыталось замять этот скандал, однако ходили слухи, что в парижском Cour des monnaies (Денежном суде) ведется расследование[677].

Другие слухи касались растраты собственности короны. Говорили, что Калонн обзаводился союзниками при дворе, предоставляя им участки земли, принадлежащие короне, в обмен на их имущество, которое стоило гораздо меньше, и даже присваивал себе земли, действуя для прикрытия под чужими именами[678]. Лафайет – один из самых известных, но при этом и самых молодых и наименее сведущих в административных вопросах нотаблей – осудил эти перераспределения во время бурного заседания бюро графа д’Артуа. До этого Лафайет уже успел разочаровать своих поклонников среди парижских радикалов тем, что не выступил против Калонна. Они жаловались, что Лафайет был робким и даже «раболепным», несмотря на храбрость, которую он продемонстрировал во время войны в Америке[679]. В конце концов 1 апреля он нарушил молчание, нанеся сокрушительный удар по Калонну, что ознаменовало вступление Лафайета во французскую политику. В духе «Обличения биржевых спекуляций» он начал свое выступление с обвинения генерального контролера в растрате миллионов из казны на поддержку биржевых спекулянтов, а затем назвал перераспределение земель явлением еще более разрушительным, чем зло, причиняемое «монстром биржевых спекуляций». В рамках этих одиозных процедур Калонн отчуждал королевские земли и леса стоимостью 5–6 миллионов ливров в пользу графа д’Эспаньяка, брата уже упоминавшегося известного биржевого спекулянта, в обмен на земли графства де Сансер, которые едва ли стоили и полтора миллиона ливров. По оценке Лафайета, такие обмены обошлись короне более чем в 45 миллионов ливров. «Все эти многомиллионные траты, выброшенные на ветер ради хищения или алчности, – это результат пота, слез, а возможно, и крови простых людей», – заключил он, использовав образ, который станет крылатым выражением[680]. После того как Лафайет закончил выступление, коллеги по бюро поблагодарили его за мужество, – по словам одного из них, в этой ситуации маркиз продемонстрировал больше героизма, чем в Американской войне. Письменную версию речи Лафайета преподнесли королю, она была скопирована нувеллистами, напечатана в нескольких новостных листках и горячо обсуждалась парижанами[681].

Хотя парижане могли только догадываться о соперничестве внутри правительства, до них уже добрались сведения, что к тому времени Калонн утратил поддержку всех остальных министров. Его самый сильный сторонник, министр иностранных дел Верженн, скончался всего за девять дней до открытия Собрания нотаблей. Согласно некоторым слухам, на смертном одре Верженн рассказал королю о хищениях с участием придворных. Другие источники утверждали, что Калонн, ощущая себя изолированным и беззащитным, умолял короля не бросать его так, как он бросил Тюрго, на что Людовик ответил: «Не бойтесь; тогда я был ребенком, а теперь я мужчина»[682]. Конечно, парижане не могли знать, что на самом деле говорил король в уединении своих покоев, но эти приписываемые ему высказывания оживляли разговоры, будто у кого-то была информация, полученная из первых рук. «Пикейные жилеты» утверждали, что у Калонна были основания опасаться за свое будущее, поскольку Людовик был известен нерешительностью и часто менял министров под давлением ситуации. Кроме того, поговаривали, что Калонна замышлял сместить один из нотаблей, Этьен-Шарль де Ломени де Бриенн, архиепископ Тулузы, который уже заручился поддержкой королевы.

Столкнувшись с нарастающими угрозами и непримиримой оппозицией, Калонн прибегнул к смелому маневру. 31 марта он предпринял дерзкую попытку настроить мнение публики против нотаблей, обратившись с призывом о поддержке к жителям Парижа. Этот призыв был опубликован в виде Avertissement (уведомления) к полному тексту предложений Калонна нотаблям, а также распространялся в виде четырехстраничной брошюры, которую он разослал всем городским викариям. Они должны были зачитать этот текст в своих воскресных проповедях и распространять экземпляры среди прихожан. Обращение Калонна также перепечатывали в газетах, продавали на перекрестках и зачитывали вслух перед толпами на рынке Ле-Аль. Калонн утверждал, что вовсе не предлагал ввести какой-то новый налог, а лишь намеревался уменьшить налоговое бремя для простых людей, потребовав, чтобы часть налогов взяли на себя привилегированные слои. Земельный налог (impôt territorial) был всего лишь новым названием прежней двадцатины, которую теперь предлагалось взимать на равной основе с духовенства и знати. Обращаясь за поддержкой к публике, Калонн упоминал «патриотизм» и «волю нации». На самом деле, утверждал он, все его предложения уже получили одобрение народа, хотя нотабли выступили против[683].

Жест Калонна вызвал сенсацию в Париже, которая обернулась против генерального контролера. По мнению большинства наблюдателей, очевидным намерением Калонна было спровоцировать выступление парижан против нотаблей, но вместо этого люди восприняли его обращение как признак отчаяния – возможно, как последний шаг перед роспуском Собрания нотаблей и попыткой провести налоги через парламенты. Нотабли отреагировали новой вспышкой ярости, стремительно принимая одну за другой резолюции, предназначенные как парижанам, так и королю. Собрание настаивало, что Калонн не только не уравняет налоговую нагрузку, но и повесит на простой народ еще 80 миллионов ливров обременений в год. Нотабли выставляли себя барьером, защищающим людей от систематических злоупотреблений властью, и не собирались отступать, пока не получат доказательства того, что дефицит казны, который, как утверждал Калонн, составлял уже 112 миллионов ливров, действительно существует.

Протесты нотаблей вызвали еще большее волнение в Париже, а в Версале Калонн тем временем утратил доверие короля. Мадам Аделаида, тетка Людовика, которую тот очень уважал, сообщила ему в приватной беседе, что слухи об обменах земель соответствовали действительности. Разумеется, о самом этом разговоре стало известно со слухов, но, как утверждали нувеллисты, он укладывался в характерную для Старого порядка придворную политику за закрытыми дверями, и этого было достаточно, чтобы ускорить падение Калонна, которое состоялось 8 апреля 1787 года. Кроме того, утверждалось, что вмешательство мадам Аделаиды последовало за выступлением Лафайета, которое преподносилось как главная причина позора Калонна. Таким образом, согласно сообщениям, добиравшимся до Парижа, нотабли свергли правительство и встали на защиту народа в судьбоносной схватке на вершине системы власти[684].

Поначалу опала Калонна была относительно мягкой. Ему было разрешено на несколько дней остаться в своей резиденции в парижском особняке генерального контролера, где он дал обед для 60 гостей и предоставил своему преемнику на этом посту Мишелю Бувару де Фурке инструкции о состоянии государственных финансов. Но 15 апреля Калонн был сослан в свое поместье в Аллонвиле близ Амьена, после чего на него обрушился поток дискредитирующих слухов, песен, иллюстраций и памфлетов. Говорили, что Калонн подготовил 33 распоряжения о внесудебных арестах, чтобы отправить видных нотаблей в Бастилию и организовать государственный переворот, а затем понял, что избавиться от оппозиции невозможно, и уничтожил компрометирующие улики, бросив свои бумаги в огонь[685]. Кроме того, появились новые версии карикатурного образа Калонна в виде повара, обсуждающего с животными на скотном дворе, под каким соусом их лучше всего подавать к столу. Например, в басне «Фермер и его подворье» индюк упрекал повара, представшего в облике фермера, за эксплуатацию крестьянства, а в еще одной версии животные подняли бунт, повторяя протестное высказывание, приписываемое одному из нотаблей, который якобы заявил, что они не «овцы и звери»[686]. Самой популярной песней было «попурри», представлявшее собой череду из 19 куплетов, каждый на свой мотив, с характеристиками участников последних событий. Король представал простаком, который верил, что Калонн улучшит положение народа; королева хвалила Калонна за то, что тот оплачивал ее чрезмерные прихоти; сам Калонн заявлял, что просто хотел заработать денег; нотабли сетовали на неспособность противостоять его власти, а простые люди ясно понимали, что план Калонна приведет не к процветанию – как в случае со знаменитой «курицей в горшке», с которой ассоциировался Генрих IV[687], – а лишь к еще большим страданиям:

Как утверждалось в прессе, главной – а по некоторым сообщениям и единственной – темой разговоров в Париже была трансформация правительства. Это касалось не только удаления Калонна, поскольку король продолжал менять министров и глав департаментов. Наиболее важным назначением, о котором уже упоминалось, было появление Ламуаньона в должности хранителя государственной печати. На посту генерального контролера после отставки Калонна в течение четырех месяцев 1787 года сменилось три человека, что усилило хаос в Министерстве финансов. Последний из них, Клод-Гийом Ламбер, был подчинен Ломени де Бриенну, который 1 мая возглавил Conseil des finances (Финансовый совет), а 26 августа 1787 года был назначен премьер-министром (ministre principal), тем самым укрепив свое доминирование в правительстве, которое сохранится на протяжении последующих 12 месяцев.

Приход и уход министров давали бесконечный материал для политических сплетен, и фигурой, которая больше всего занимала парижан в этих разговорах, был Неккер, казалось ждавший своего часа, чтобы возглавить правительство. Оппоненты Калонна среди нотаблей в бюджетных вопросах опирались на взгляды сторонников Неккера. Если, как утверждал Неккер, в конце его работы в правительстве существовал большой профицит, а не огромный дефицит, как заявлял Калонн, то текущие проблемы можно было бы решить путем привлечения займов и сокращения расходов, – если только хищения Калонна не нанесли казне непоправимый ущерб. Королева, которая, по слухам, благоволила Неккеру, объявила, что с радостью откажется от своих расточительных привычек, поскольку понятия не имела о финансовых трудностях государства, и для начала сократит свою конюшню до 162 лошадей[689].

Сам Неккер воспринимал подход Калонна к финансам как порочное нападение на его принципы управления казной. После того как Калонн в своей речи на открытии Собрания нотаблей объявил о структурном дефиците, Неккер подготовил ответ и, как уже говорилось выше, попросил у короля разрешение его опубликовать, но получил отказ. Тем не менее сразу после падения Калонна Неккер распространил этот текст без разрешения в виде брошюры объемом в 76 страниц, которая была раскуплена парижанами[690]. Людовик отреагировал на это довольно мягко, запретив Неккеру приближаться к Парижу на расстояние менее 20 лье [100 километров]. Тем временем Калонн, пятью днями ранее сосланный в Аллонвиль, сразу же приступил к подготовке обоснования своих действий на посту генерального контролера. В течение следующих полутора лет два бывших министра будут публиковать совершенно разные доклады о государственных финансах, а зачарованно-обескураженная читающая публика станет с нетерпением следить за их дискуссией.

Несмотря на общую симпатию к Неккеру, парижским комментаторам было сложно оценить представленные доводы. По многочисленным сигналам, разбросанным по противоречащим друг другу сообщениям из разнородных источников, никто не мог составить четкое представление о ситуации. После возобновления заседаний 15 апреля нотабли получили доступ к тем самым 63 приходно-расходным формулярам, на которые Калонн ссылался в обоснование своих требований, но разобраться в них не смогли. Затем по настоянию короля они перешли к другим вопросам, следуя первоначальной повестке Калонна. Таким образом, проблема налогообложения осталась нерешенной, к тому же ее усугубило предложение о введении гербового сбора, которое вызвало сопротивление, хотя оно не могло сравниться с тем накалом страстей, что спровоцировал налог на землю. Назначение Ломени де Бриенна в правительство, состоявшееся 1 мая, означало, что отвечать за государственные финансы теперь будет один из членов Собрания нотаблей. Несмотря на свой сан архиепископа Тулузского, он был известным сторонником идей «философов», в особенности в экономических вопросах, а в 1774 году Тюрго поручил ему исследовать проблему нищенства. Бриенн также прослыл сторонником Неккера, то есть был скептически настроен по поводу дефицита бюджета[691].

Однако, проконсультировавшись с premier commis (первым секретарем) – высшим чиновником в управлении генерального контролера финансов, – Бриенн выяснил, что доходы казны и близко не покрывают расходы. На самом деле, когда 14 мая он представил собственную оценку дефицита перед нотаблями, разрыв составлял колоссальную сумму 140 миллионов ливров. Бриенн пояснил, что покрыть дефицит за счет займов и затягивания поясов невозможно, – требовалось вводить новые налоги. Сам он предпочел решение, предложенное еще Калонном: эгалитарный налог на землю, к которому Бриенн добавил гербовый сбор. Он рассчитывал, что сможет завоевать одобрение нотаблей, поскольку выдвигал свои доводы как в недавнем прошлом один из них, как полный антипод Калонна, как искренний последователь Неккера и как реформатор в духе Тюрго без компрометирующего прошлого.

Из новостных бюллетеней парижане узнали, что нотабли выслушали выступление Бриенна с сочувствием, но в итоге дело не сдвинулось с места. Их последние резолюции, в особенности от «гренадеров» из бюро принца де Конти, предполагали отмену как земельного налога, так и гербового сбора, и король отверг эти инициативы после церемонии закрытия собрания 25 мая, очень помпезной и торжественной. К тому времени, по утверждению нувеллистов, общественность гораздо больше занимало дело Корнмана, чем заседания нотаблей, которые утратили свой драматизм после падения Калонна[692]. Не то чтобы кто-то в Париже верил, что финансовые проблемы были решены. Но теперь предполагалось, что налоговые предложения будут переданы в парламент, где Бриенну предстояло их зарегистрировать.

Для многих парижских наблюдателей Собрание нотаблей оказалось разочарованием, хотя оно и привело к отставке непопулярного Калонна. Эта ситуация продемонстрировала уязвимость правительства и неизбежность расплаты за прошлую финансовую политику. Однако несмотря на все надежды на принципиальные перемены, в итоге возникло впечатление, что государственные дела зашли в тупик. Как утверждалось в «Тайных заметках» с намеком на финальную строку «Женитьбы Фигаро», все, возможно, закончится не только новыми песнями, но и новыми налогами[693].