В те времена, когда культ знаменитостей только начинал приобретать историческое значение, в одном ряду с Бомарше среди самых известных и скандальных общественных деятелей Франции стояли еще два писателя – Симон-Николя-Анри Линге и Оноре-Габриэль Рикети, граф де Мирабо[533]. В 1783 году с интервалом в несколько месяцев они опубликовали книги на одну и ту же тему – «тайные ужасы деспотизма», дав им одинаковую трактовку, пробуждавшую гнев и негодование у читателей. Подобно Бомарше, оба обожали скандалы и провоцировали полемику, но вместо того, чтобы поражать своих врагов остроумием, Линге и Мирабо делали ставку на разоблачения и моральное осуждение. Оба провели несколько лет в тюрьме, став жертвой lettres de cachet (внесудебных ордеров на арест), а затем описали собственный опыт в бестселлерах, которые подпитывали растущее чувство возмущения произволом государства.

Линге первоначально сделал себе имя как адвокат, который брался за весьма громкие дела – в частности, дело шевалье де Лабарра, который в итоге был казнен за святотатство, – и превращал их в зрелища с помощью пламенных речей[534]. В 1775 году он направил свое красноречие на профессиональных юристов и после нападок на самого известного судебного адвоката столицы Пьера-Жана-Батиста Жербье был исключен из Парижской коллегии адвокатов. Затем Линге стал писать памфлеты и заниматься журналистикой, вымещая свое негодование на широком круге общественных деятелей и институтов – «философах», в частности д’Аламбере, физиократах (в особенности Тюрго), Французской академии, которую он высмеивал как оплот элитарной тирании, и Парижском парламенте, который он осуждал за сохранение корпоративных привилегий.

Линге блестяще шел против течения и занимал непопулярные позиции, что парадоксальным образом встречало поддержку публики. Он наслаждался парадоксами. Отстаивая свободу и просветительские реформы, Линге выступал за абсолютизм и принижал значение величайших деятелей эпохи Просвещения, в том числе Ньютона и Монтескье. Он преподносил себя как защитника бедняков и потому выступал за союз простого народа и монархии в противовес корпоративным структурам и любым видам привилегий. При этом в его сочинениях утверждалось, что рабство, в котором фактически находятся трудящиеся классы, неизбежно в обществе, основанном на частной собственности. Он был против французского вмешательства в Американскую революцию на стороне колонистов, поскольку это дорого обходилось налогоплательщикам, а в 1788 году и вовсе посоветовал королевской семье объявить банкротство: такой шаг привел бы к разорению рантье и подорвал кредитоспособность государства, но позволил бы ликвидировать долги короны без увеличения налогов на бедных. Линге страстно обращался к публике по этим темам со страниц издания Annales politiques, civiles et littéraires («Политические, гражданские и литературные анналы»), которое он создал в 1777 году и редактировал из‑за границы (Лондон и Брюссель) – несмотря на неудачи и перерывы, оно продолжало выходить до 1792 года. Благодаря своему таланту – умению выбирать провокационные сюжеты и драматизировать их с помощью яркого языка – Линге превратил «Анналы» в один из самых популярных и успешных журналов на французском языке. У Линге было множество врагов, но имелись и могущественные сторонники, включая Людовика XVI и других членов королевской семьи, которые, по общему мнению, считали его журнал своим предпочтительным источником информации.

Однако в сентябре 1780 года, когда Линге находился с визитом в Париже, он был заключен в Бастилию – как утверждалось, в сопровождении конвоя. Парижская публика несколько недель гадала о причинах его ареста. Одни связывали это с оскорбительным письмом, которое Линге направил маршалу герцогу де Дюрасу, а другие полагали, что все написанное им уже не могло оставаться без последствий. Как и во всех прочих случаях, это embastillement (заключение в Бастилию) не сопровождалось никакими судебными процедурами и официальными сообщениями. Линге просто исчез, и о нем не было никаких известий так долго, что ходили слухи, будто его тайно повесил государственный палач. Однако судьба Линге провоцировала гневные пересуды среди парижан, которые стремились узнать, какой была подлинная причина его заточения. Когда Линге наконец был освобожден в мае 1782 года, он объявил, что расскажет обо всем, что с ним происходило, в книге под названием Mémoires sur la Bastille («Воспоминания о Бастилии»)[535].

Что касается Мирабо, чья скандальная известность в дальнейшем затмила Линге, то на момент своего ареста тремя годами ранее, в мае 1777 года, он не был столь хорошо знаком публике[536]. Впрочем, к тому времени Мирабо уже успел приобрести впечатляющую репутацию. После его освобождения в августе 1782 года один нувеллист и правда утверждал, что жизнь Мирабо напоминает роман, описывая отдельные эпизоды его биографии, как будто это были главы из любовно-авантюрного романа. Вот что собой представляла эта биография[537]. Внешность Мирабо описывалась идиомой beau-laid («красивый урод»): его лицо было обезображено следами оспы. Неотразимый в своем уродстве и излучающий энергию, Мирабо нарушал всевозможные правила, соблазнял женщин и как только мог бросал вызов властям. В юности, когда он был безрассудным кавалеристом, дурное поведение и любовные похождения довели Мирабо до заключения в цитадели Иль-де-Ре, после того как его отец, маркиз де Мирабо, знаменитый физиократ, сам добыл lettre de cachet – указ об аресте сына без суда и следствия. После освобождения Мирабо затеял интригу, намереваясь жениться на наследнице крупного состояния, которая была помолвлена с другим человеком. Ему удалось жениться на ней, однако он не смог получить приданого, поскольку разгульный образ жизни Мирабо оттолкнул от него не только собственного отца, но и отца его супруги. После того как долги Мирабо достигли 300 тысяч ливров, он ушел от жены и снова угодил в тюрьму на основании еще одного документа о внесудебном аресте. В крепости Жу, где оказался Мирабо, с ним обращались мягко, и он смог часто бывать в кругу «отцов» близлежащего города Понтарлье. После того как он соблазнил 22-летнюю супругу 70-летнего маркиза де Монье, они сбежали в Швейцарию, а затем в Амстердам, где Мирабо добывал скудные средства литературной поденщиной. Тем временем суд в Понтарлье приговорил его к смертной казни за совращение и похищение, а парижская полиция направила секретного агента арестовать Мирабо и его возлюбленную, заручившись поддержкой нидерландских властей. В мае 1777 года они были схвачены и отправлены в заточение во Францию: Мария-Тереза де Монье, больше известная как Софи, была помещена в монастырь, а сам Мирабо на основании уже третьего lettre de cachet – в Венсенский замок.

Эта версия биографии Мирабо – в основном точная, хотя местами и дополненная экстравагантными деталями, – широко распространялась в Париже в 1783 году, однако в ней рассказывалась только половина истории его жизни. Мирабо получил прекрасное образование и в ссылке, куда он был отправлен в 1772 году по настоянию своего отца, написал свою первую книгу Essai sur le despotisme («Рассуждение о деспотизме»), которая продемонстрировала как его писательский талант, так и ненависть к произволу властей. За три года, проведенных в Венсенском замке, он завершил три работы: Erotika biblion («Эротическая Библия») – порнографический псевдотрактат, наполненный цитатами из библейских и классических источников о сексуальной жизни в древности; Ma Conversion («Мое обращение») (в дальнейшем он был переиздан под заголовком Le Libertin de qualité, ou confidences d’un prisonnier de Vincennes, «Знатный вольнодумец, или Откровения венсенского узника») – повествование о его эротических приключениях, а также сочинение Des Lettres de cachet et des prisons d’état («Об ордерах на арест без суда и следствия и государственных тюрьмах»)[538], двухтомный трактат о деспотизме, который сделал Мирабо знаменитостью. В последующие годы он изо всех сил старался выступать в образе распутника-аристократа-авантюриста, подогревая интерес к своему творчеству. После освобождения из тюрьмы в Венсене Мирабо смело сдался властям в Понтарлье, а затем добился отмены смертного приговора, отстояв свою правоту. Затем он попытался – впрочем, безуспешно – заставить свою жену вернуться к нему через суд в Экс-ан-Провансе и вмешался в тяжбу между своими родителями, которые также жили раздельно. Вся эта активность Мирабо, сопровождавшаяся его выступлениями и публикациями, привлекала к нему внимание общественности. До 1789 года он продолжал издавать памфлеты на самые разные темы – в основном заказные, написанные ради заработка. Однако эти сочинения хорошо продавались, поскольку Мирабо вкладывал в них свою энергию и страсть. Его нельзя было назвать человеком из простого народа, но он обращался к широкой публике и насыщал свои произведения риторическими приемами, за что получил прозвище Comte de la bourrasque («граф-ураган»).

«Воспоминания о Бастилии» Линге и «Об ордерах на арест без суда и следствия и государственных тюрьмах» Мирабо произвели фурор после выхода в свет и сразу же стали бестселлерами[539]. У этих сочинений было много общего. Оба автора протестовали против несправедливого тюремного заключения без какой-либо правовой процедуры или возможности защиты. Оба выступали против деспотизма, проявлявшегося в использовании внесудебных ордеров на арест. И Линге, и Мирабо выстраивали свои доводы на принципах общего характера, однако наполняли их детальными рассказами о личном опыте. Эти подробности были практически одинаковыми. Оба автора описывали свои ощущения от попадания в другой мир с каменными стенами, железными дверями и тяжелыми замками. После водворения в тюрьму их подвергли обыску, отобрали личные вещи наподобие часов, провели по темным коридорам и заперли в камере. Там они оставались на протяжении нескольких дней в полной тишине, после чего состоялась аудиенция у начальника, который отказался выслушивать протесты арестованных или хотя бы сообщить, в каком преступлении их подозревают. Камеры, где находились Линге и Мирабо, имели толстые стены (12 футов [3,6 метра] на верхних этажах Бастилии и 16 футов [4,8 метра] в подземелье Венсенского замка), узкое окно с тремя рядами железных решеток и скудную обстановку – только кровать, стул (в Венсенском замке их было два) и стол. Арестантам давали свечи (зимой – восемь штук в неделю), но в камерах все равно было темно, зимой – холодно, летом – душно. Заключенным полагалось двухразовое питание, но еда была отвратительной: тухлое мясо, вино, превратившееся в уксус, и месиво из овощей. Линге считал, что его отравили, а Мирабо заболел. Некоторым заключенным иногда разрешались одиночные прогулки в сопровождении надзирателя во внутреннем дворе, окруженном массивными стенами высотой 100 футов [30 метров] в Бастилии и 50 футов [15 метров] в Венсенском замке. Заключенные всегда находились в изоляции, им запрещалось общаться друг с другом и с внешним миром. По специальному разрешению они могли получать книги и отправлять письма, хотя вся корреспонденция люстрировалась и часто изымалась. У них не было никакой защиты от деспотичных блюстителей – начальника Бастилии и коменданта Венсенского замка, которых они видели редко. За исключением малоприятных встреч с этими должностными лицами и периодических проверок со стороны генерал-лейтенанта полиции, Линге и Мирабо контактировали только с людьми, отпиравшими и запиравшими их камеры, которым было запрещено разговаривать с ними.

Оба автора изложили все эти подробности таким образом, чтобы у читателя сложилось впечатление, будто они проникли на запретную территорию, которая держалась в тайне всемогущим государством. Кроме того, Линге и Мирабо подчеркивали, что наихудшие последствия тюремного заключения имеют психологическую природу: сочетание тревоги, лишений, скуки, страха, отчаяния, неуверенности в будущем, отсутствия информации о происходящем и ощущения отрезанности от всех и вся за пределами тюремных стен. Они описывали свой опыт, используя одинаковые приемы и взывая к чувствам читателя с помощью сильных формулировок, выдержанных в ритме речей Цицерона. Линге доводил свои длинные фразы до кульминации, обращаясь к «этим душевным мукам, этим продолжительным конвульсиям, этой вечной агонии, которая превращает боль умирания в вечность, не давая ни минуты облегчения»[540]. Мирабо описывал страдания заключенного аналогичными словами: «Он живет в безжалостных муках: никакой переписки, никакого человеческого контакта, никаких разъяснений о его судьбе. Какое уродство существования! Ваша жизнь прекращается без того облегчения, которое приходит со смертью»[541].

В конце «Воспоминаний о Бастилии» Линге указывает, что в тот момент, когда его книга находилась в печати, он получил экземпляр работы «Об ордерах на арест без суда и следствия и государственных тюрьмах», которая подтвердила все изложенное им. Сочинение Мирабо сняло завесу тайны, скрывавшую ужасы Венсенского замка, точно так же, как сам Линге раскрыл тайны, спрятанные за стенами Бастилии. И все же две эти книги в корне отличались друг от друга. Линге смело поставил собственное имя на титульном листе своего сочинения и посвятил первые 50 страниц рассказу о том, чем он занимался в момент его выхода. Оказалось, что Линге бежал в Англию, чтобы возобновить публикацию своих «Анналов», – тем самым он нарушил условие своего освобождения из Бастилии, после которого должен был жить в ссылке в четырех лигах [20 километров] от Парижа. Между тем Мирабо опубликовал свое произведение анонимно, в нескольких местах текста намекнув, что автор принадлежит к военной аристократии, имеет возраст 28 лет и ожидает скорой смерти в тюрьме – отсюда и подзаголовок его книги: «посмертное произведение». Сначала Мирабо также пускается в предварительные рассуждения, которые фактически представляют собой отдельный том в 366 страниц. Этот политический трактат наполнен отсылками к классической античности, всей протяженности французской истории, английским мыслителям (Локку, Блэкстоуну, Свифту и Юму) и широкому кругу «философов» эпохи Просвещения, в частности Монтескье, Руссо и Рейналю. Затрагивая множество тем, Мирабо убедительно доказывал, что свобода – это естественное право, а народный суверенитет – единственный законный источник права. Лишь после того, как он сформулировал эту радикальную философскую позицию, Мирабо обратился к своему личному опыту во втором томе, который занимает еще 237 страниц. Линге, напротив, не философствовал, хотя тоже выставлял себя защитником интересов простых людей. К тому времени он уже приобрел известность как противник деспотизма исполнительной власти, но при этом был ультрамонархистом. Он выступал за то, чтобы власть была сосредоточена в руках короля, дабы ее можно было использовать в интересах бедняков за счет привилегированных слоев населения, в особенности окопавшихся при дворе аристократов.

В ретроспективе можно утверждать, что «Воспоминания о Бастилии» и «Об ордерах на арест без суда и следствия и государственных тюрьмах» нанесли двойной удар по легитимности французского государства, однако понять, как воспринимались эти работы в 1780‑х годах, непросто. Несмотря на то что обе книги были нелегальными и на них нельзя было печатать рецензии в официальной прессе, авторы писем и нувеллисты признавали их публикацию важным событием. Вскоре выяснилось, что автором «Об ордерах на арест без суда и следствия» был Мирабо, и это принесло ему славу нового мощного голоса в хоре критиков режима, тогда как Линге с его репутацией подстрекателя воспринимался менее благосклонно. Например, Лагарп превозносил «энергичное красноречие» Мирабо, несмотря на его многословие, а сочинение Линге счел довольно разочаровывающим, хотя и хвалил обоих авторов: они продемонстрировали, что lettres de cachet не имеют никакого отношения к правосудию[542]. Арди был поражен красноречием Мирабо, хотя и не одобрял его радикальных выводов[543]. В Correspondance littéraire secrète («Тайной литературной корреспонденции») отмечалось, что сочинение Мирабо было написано «пылающими буквами. Эту книгу невозможно читать без возмущения». Работу Линге это издание, напротив, назвало разочаровывающей, несмотря на то что она содержала схожие доводы и обрела широкую аудиторию[544]. В «Тайных заметках» также отмечалось, что книгу Линге читали все, хотя она представлялась утрированной и слишком длинной, тогда как книга Мирабо произвела сенсацию. Его красноречие заставляло читателей плакать, его доводы, глубокие и основательные, убедительно свидетельствовали против деспотизма, а успех его работы сделал Мирабо выдающейся публичной фигурой[545]. Иная картина складывается из корреспонденции Рюо: в отличие от новостных листков, она свидетельствует, что обе книги воздействовали на читателя – в данном случае искушенного парижанина. В совокупности, писал Рюо своему брату, они произвели сильное впечатление, продемонстрировав те ужасы, которые причиняет гражданам государство. К Линге Рюо не испытывал особых симпатий, но книга Мирабо глубоко его тронула, укрепив его нарастающее ощущение, что Франция превратилась в деспотию[546].

Резонанс, вызванный книгами Линге и Мирабо, в последующие годы усилился благодаря другим сочинениям о страданиях людей в королевских тюрьмах. Одно из них, Remarques historiques sur la Bastille («Исторические заметки о Бастилии») (1785), преподносилось как продолжение книги Линге, которая подвергалась в этой работе критике как слишком эгоцентричная. В этом тексте содержались еще более натуралистичные описания Бастилии, а страдания, причиняемые заключенным, осуждались еще решительнее, однако книга не имела сопоставимого успеха в продаже[547]. В Mémoires d’un prisonnier d’état («Воспоминаниях государственного узника») (1785) рассказывалась история Шарантона – сумасшедшего дома в сочетании с тюрьмой – от лица оказавшегося там человека. Эта книга была написана в форме эпистолярного романа, однако ее восприняли как достоверное описание ужасов, с которыми сталкиваются политические заключенные и сумасшедшие[548]. Кульминацией этих сюжетов о тюрьмах, рассказанных от первого лица, стала работа Histoire d’une détention de trente-neuf ans dans les prisons d’état. Ecrite par le prisonnier lui-même («История тридцатидевятилетнего заключения в государственных тюрьмах, написанная самим заключенным») (1787), автором которой считался Жан-Анри Латюд[549]. В ней также рассказывалось о страданиях рассказчика, который, как следует из текста, сидел 34 года (хотя в заглавии упоминаются 39 лет) во всех самых отвратительных тюрьмах Парижа. Ему трижды удавалось совершать побег, но всякий раз его бросали обратно в отвратительные cachots (подземные камеры). В самом захватывающем эпизоде этой книги Латюд (или тот, кто писал от его имени) рассказывает, как ему вместе с сокамерником удалось бежать из Бастилии, используя веревку, которую они смастерили из своей старой одежды, и лестницу, сооруженную из дров. Они поднялись по дымоходу своей камеры, соскользнули вниз по наружным стенам и едва не утонули во рву. Парижане могли только догадываться, какая доля вымысла присутствует в этом сочинении, однако его мораль становилась ясна из предисловия издателя: «История месье Латюда – это, пожалуй, лучшее произведение, которое только можно создать, чтобы раскрыть глаза нации и тех, кто ею управляет, на бесполезную жестокость произвольных наказаний»[550].

Сами власти, похоже, признали силу этих инвектив, поскольку в 1784 году правительство закрыло тюрьму в Венсенском замке и даже пустило туда посетителей, желавших ее осмотреть. Парижане приходили в ужас от вида железных колец, прикрепленных к стене камеры пыток, и каменных лож в камерах, где спали закованные в цепи заключенные. Публика объясняла закрытие тюрьмы влиянием книги Мирабо. Сам он, теперь уже прочно зарекомендовавший себя как поборник свободы, провел несколько экскурсий по подземелью и заказал гравюру в честь того, что жертв внесудебных ордеров на арест перестали помещать в Венсен. Современники отмечали, что эта гравюра напоминала фронтиспис «Воспоминаний о Бастилии» Линге, на котором была изображена статуя Людовика XVI, указывающая на руины Бастилии. Линге воображал, что в будущем король прикажет разрушить Бастилию и в его честь будет установлена статуя с надписанными на ней его последними словами, обращенными к заключенным: «Дарую вам освобождение и жизнь!»

Парижане, конечно же, еще не представляли, что принесет им будущее. Бастилия, выглядевшая массивной и нерушимой, возвышалась над восточной частью города, одновременно принимая в коллективном воображении преувеличенную форму воплощения деспотизма, закрепившегося благодаря прессе[551].