Эта новость обрушилась на всех так неожиданно и привела парижан в такое смятение, что они не знали, как с этим быть: 15 августа 1785 года кардинал де Роган, занимавший пост Великого капеллана Франции (grand aumonier de France, высшая церковная должность при дворе), представитель одного из самых богатых и влиятельных семейств королевства, в момент подготовки к мессе в честь Вознесения Пресвятой Богородицы в полном облачении был арестован в Версале и заключен в Бастилию. Вскоре после этого парижане узнали об исчезновении бриллиантового ожерелья, предназначенного в качестве подарка королеве, – это украшение, стоимость которого оценивалась в 1,6 миллиона ливров, было похищено, разделено на части и тайно продано на международном рынке краденого. Затем поползли слухи о ночных свиданиях кардинала и королевы в садах Версаля. По мере того как сплетни распространялись по всему городу, увеличивался круг действующих лиц. К этому сюжету оказались причастны Жанна де Сен-Реми, графиня де Ламотт – авантюристка, выдававшая себя за особу королевской крови; Николь Легуай – красивая куртизанка, представлявшаяся баронессой д’Олива́, которая переодевалась в королеву; наконец, Жозеф Бальзамо, граф де Калиостро – алхимик, спиритуалист, целитель, пророк и магистр египетского масонства, который утверждал, что стал обладателем вечной жизни. Вокруг них собралась компания мошенников, охотников за удачей и низкопробных женщин. Этот сюжет, получивший известность как дело о бриллиантовом ожерелье, давал неисчерпаемый материал для сплетен. На какое-то время оно завораживало публику еще больше, чем полеты на воздушном шаре и месмеризм, причем, в отличие от двух этих сюжетов, обладало дополнительной привлекательностью скандала.

Когда весть об аресте кардинала впервые достигла Парижа, некоторые подумали, что это связано с придворными интригами (Роган был врагом барона де Бретейля, министра королевского двора) или иностранными делами (Роган вызвал неприязнь у Марии-Антуанетты, еще когда был послом в Вене в 1772–1774 годах)[552]. Однако уже через несколько дней парижане узнали, что арест кардинала был связан с мошенничеством. Роган был замешан в заговоре, разработанном мадам Ламотт, которая собиралась приобрести потрясающее бриллиантовое ожерелье у двух парижских ювелиров и тайно преподнести его королеве, чтобы вернуть ее расположение[553]. Роган же должен был оплатить покупку в рассрочку – санкцию на это давала сама королева в записке, подписанной «Мария-Антуанетта Французская». Но когда наступил срок первого платежа, Роган не смог раздобыть деньги. Ювелиры обратились к королеве, однако та отрицала, что знала о сделке, которая была очевидным мошенничеством, поскольку Мария-Антуанетта никогда не добавляла «Французская» к своей подписи. Возмущенный оскорблением чести своей супруги, Людовик XVI встретился с Бретейлем и министром иностранных дел графом де Верженном, затем вызвал Рогана, который готовился проводить богослужение в Версале, и, выслушав признание кардинала, отправил его в Бастилию. На поимку мадам Ламотт, которая сбежала со своим мужем и частью ожерелья в Бар-сюр-Об, был направлен отряд солдат – ее удалось арестовать, однако супруг скрылся вместе с бриллиантами за пределами Франции[554].

Эта часть истории в конце концов прояснилась, однако остальное выглядело все более мутным по мере того, как арест следовал за арестом и Бастилия наполнялась заключенными – к концу августа их было 15, а в дальнейшем – 35. Кардинал де Роган не отличался святостью. На волне слухов о его чрезмерных расходах, незаконнорожденных детях и долгах парижане поначалу не проявляли к кардиналу особого сочувствия[555]. Однако постепенно их настроения изменились, потому что мадам Ламотт, которая фигурировала в сплетнях как одна из его любовниц, предстала злодейкой, а сам он – ее жертвой. Эта молодая привлекательная женщина, утверждавшая, что происходит от незаконнорожденного сына короля Генриха II Валуа, делала вид, будто вошла в доверие к Марии-Антуанетте. При встрече с Роганом в своей парижской резиденции она дала ему понять, что тот может завоевать расположение королевы. А укрепил эту иллюзию Калиостро, который точно так же завладел воображением впечатлительного кардинала. В результате, как утверждалось, Роган воспылал к королеве «дерзкой и преступной страстью. Его оказалось легко убедить, что королеве будет приятно получить ожерелье в подарок. Говорят, что Калиостро своими оккультными манипуляциями показал ему видéние, в котором королева ответила на его страсть»[556].

Калиостро стал играть все более важную роль в этой истории в том виде, как ее пересказывали в Париже после того, как 22 августа он был заключен в Бастилию вместе со своей женой. Сочетание обаяния и шарлатанства позволило ему подчинить себе Рогана, и еще с 1781 года Калиостро находился в тесном контакте с кардиналом в Страсбурге[557]. Соблазненный утверждением Калиостро, что тот почерпнул знания о глубочайших тайнах вселенной из древнеегипетских источников, Роган поверил, будто граф обладает оккультной силой – может лечить болезни, превращать железо в золото и заглядывать в будущее. Согласно различным сообщениям о его происхождении, Калиостро мог быть сыном то ли османского паши, то ли магистра Мальтийского ордена, то ли правителя Египта. Утверждалось, что ему было по меньшей мере 300 лет, а возможно, даже пара тысяч, поскольку, по слухам, он сидел за столом во время брака в Кане Галилейской. Во время дознания в Бастилии на вопрос о том, сожалеет ли он о своем образе жизни, Калиостро ответил, что все еще испытывает ужас от убийства римского полководца Помпея (28 сентября 48 года до н. э.), хотя и совершил его по приказу[558].

Подобные истории прибавлялись одна к другой на протяжении всей осени 1785 года – какие-то из них просачивались из показаний на допросах, какие-то были сфабрикованы[559]. Но никакого связного сюжета в представлении парижан не складывалось, пока не стали появляться судебные докладные записки. Людовик XVI предоставил Рогану право выбора суда, и тот предпочел предстать перед Парижским парламентом, а не вверять свою судьбу специальной комиссии или взывать к королевской милости. Парламентский суд, который должен был происходить в присутствии старших магистратов в Большой палате, предполагал сложную процедуру. На предварительном этапе заключенные дали показания, и один из судей, назначенный в качестве докладчика (rapporteur), обобщил эти материалы в рапорте, где рекомендовал провести судебное разбирательство. 15 декабря, когда суд принял рекомендацию, статус заключенных изменился. Основанием для их пребывания в Бастилии больше не было исключительно распоряжение короля, то есть внесудебный ордер на арест, – теперь они стали заключенными, обвиняемыми в преступлении, решение по которому должен вынести суд. С этого момента режим содержания Рогана стал более жестким. Ранее ему отвели большие апартаменты в Бастилии, где он давал званые обеды на двадцать персон, включая дам, а комендант Бастилии Делоне возил кардинала в карете по бульварам. Но после того, как парламент признал Рогана заключенным, к нему ограничили доступ посетителей, а также ему, как и остальным обвиняемым, пришлось пройти через процедуры второго этапа суда. Их подвергали допросам и очным ставкам – во время этих драматичных сцен подсудимые оказывались лицом к лицу и должны были отвечать на свидетельства в свой адрес, – а тем временем прокуроры готовили государственное обвинительное заключение. В то же время заключенные продолжали советоваться со своими адвокатами, которые на протяжении всего процесса публиковали докладные записки. Как и в случае с делом Бомарше против Гезмана и многими другими судебными делами, эти «мемуары», формально призванные выступать в качестве юридических заключений, превращались в манифесты, апеллировавшие к мнению публики.

Адвокат мадам Ламотт, подписывавшийся просто «Дуайо», опубликовал первые «мемуары» 26 ноября 1785 года. Несмотря на дурной стиль и отдельные противоречия, вина за преступление в этом тексте возлагалась на Рогана и в особенности на Калиостро, который был представлен публике как очевидный шарлатан. Читатели познакомились с рассказами о его загадочном происхождении – он был назван португальским евреем, греком или египтянином – и невероятном возрасте, включая историю о присутствии Калиостро на браке в Кане. Сообщалось и о том, как он охмурил Рогана, вызывая духов умерших и отсутствующих людей с помощью ритуалов, в которых использовалось множество атрибутов – мечи, кинжалы, кресты, свечи и факелы. Во время одного из таких ритуалов некая девственница увидела королеву в сопровождении ангела в графине с чистой водой, когда Калиостро держал меч над ее головой и вызывал католических и египетских духов. В тексте Дуайо также подробно рассматривалась генеалогия мадам Ламотт с целью доказать, что особа королевской крови не могла быть замешанной в мошенничестве, и делался вывод, что она не имела никакого отношения к покупке ожерелья или к предполагаемому подарку королеве. Упоминались и утверждения о странной «беседе», которую Роган якобы имел с королевой в полночь в парке Версаля, но лишь для того, чтобы тут же отмести их как абсурдные[560].

Вне зависимости от того, насколько это было абсурдно, «мемуар» Дуайо явно был рассчитан на широкую публику. Парижане мгновенно раскупили 4000 экземпляров документа и жарко его обсуждали. Зарубежная франкоязычная пресса, в особенности «Лейденская газета», у которой имелись информаторы среди сторонников Рогана, еженедельно освещала это дело. Тот же сюжет стал главной темой нелегальных листков, где публиковались различные анекдоты, причем чем откровеннее, тем лучше. Как утверждалось в «Тайных заметках», мадам Ламотт убедила одного парижского ювелира создать устройство, напоминающее табакерку, и поместить в него выдвижной портрет королевы в полуобнаженном виде. Юрист пришел в ужас от этой затеи, но согласился после того, как Ламотт заверила его, будто сама королева хотела, чтобы такой предмет появился и его можно было передать Рогану в знак ее «удовлетворения». В «Тайной переписке» распространялись истории об оргиях Рогана, включая выступления актеров, которые имитировали позы из непристойных сонетов Пьетро Аретино. Но сенсационным анекдотам, сопровождаемым стихами и эпиграммами, принадлежало в прессе меньше места, чем сообщениям об общем характере дела и попыткам в нем разобраться. Парижане бесконечно гадали о скрытых причинах случившегося, поскольку не могли поверить, что богатый князь церкви мог быть замешан в гнусной афере. По мере того как публика следила за развитием событий, дело об ожерелье казалось ей все более «непонятным» – «непроходимым лабиринтом», как говорилось в публикации «Нижнерейнского вестника». Город был наводнен «тысячами противоречивых слухов», констатировал Арди в своем дневнике. Ни одному из них нельзя было верить, но все они усиливали общее ощущение, что арест Рогана был актом «деспотизма и произвола властей»[561].

Более четкое представление об этом деле парижане стали получать в декабре, когда судебный докладчик проинформировал парламент о показаниях, взятых у заключенных в Бастилии. 15 декабря Большая палата решила начать судебный процесс над четырьмя из них: Роганом, мадам Ламотт, ее мужем (который бежал в Ирландию) и мадемуазель Олива. Об аресте последней стало известно в октябре, хотя прежде ее имя не слишком фигурировало в слухах о хитросплетениях дела об ожерелье. Но как только обвинители начали готовить свое заключение – в ходе допросов и очных ставок, которые продолжались до 6 мая, – именно она стала главной подозреваемой. Однако судебное разбирательство было секретным, и парижане полагались на сплетни, которые часто казались слишком притянутыми за уши, чтобы воспринимать их всерьез, пока 20 марта адвокат мадемуазель Олива не опубликовал «мемуар», благодаря которому это дело приняло новый оборот и стало еще более впечатляющим[562].

Этот «мемуар», написанный от первого лица в жанре прошения Олива о справедливости из одиночного заключения в башне Бастилии, читался как роман. Мадемуазель Олива родилась в бедной семье, осиротела в юном возрасте, была воспитана друзьями семьи, а затем ими брошена. Она зарабатывала на жизнь (хотя и не говорила об этом прямо), будучи куртизанкой в Пале-Рояле. Самозваный «граф» де Ламотт подцепил ее не для секса, а, по его утверждению, для одной услуги по просьбе королевы, которую устроила его жена, «графиня» Валуа, ставшая доверенным лицом Марии-Антуанетты. Ламотты доставили ее в арендованную комнату в Версале, одели в прекрасный белый наряд и проинструктировали относительно роли, которую она должна была сыграть под именем «баронессы д’Олива». Задача заключалась в том, чтобы поздно вечером встретиться с «большим вельможей» в дворцовых садах и передать ему заранее приготовленное письмо и розу, сказав только следующие слова: «Вы знаете, что это значит». Королева должна была наблюдать за происходящим из укромного места, а в обмен на эту услугу наградила бы Олива подарком в дополнение к 15 тысячам ливров, которые должны были выплатить Ламотты.

Пасмурной августовской ночью мадам Ламотт отвела Олива в беседку в саду и оставила в темноте дрожащей от страха. Затем Олива увидела приближающуюся фигуру мужчины, который склонился перед ней. Она протянула ему розу и, запинаясь, что-то пробормотала, но забыла о письме. Внезапно появилась мадам Ламотт со словами: «Скорее, скорее, иди сюда», – а затем увлекла Олива за собой, в то время как мужчина удалился. Все закончилось в одно мгновение, причем успешно, о чем на следующее утро сообщила Олива мадам Ламотт, зачитав ей письмо, якобы написанное королевой, в котором выражалось удовлетворение и было обещано счастливое будущее для мадемуазель Олива[563].

На самом же деле будущее мадемуазель Олива оказалось плачевным. Ламотты заплатили ей всего 4268 ливров и потерялись. Она влезла в долги, уехала из Парижа в Брюссель, спасаясь от своих кредиторов, и через три недели была арестована посреди ночи отрядом местной полиции, который передал ее французам. Теперь она находилась в Бастилии, ожидая своей участи «в окружении толстых стен, отделяющих меня от всего человечества, запертая в высокой башне, где я не вижу ничего, кроме своего страдания, где моя душа чувствует только боль и ужас»[564]. Мадемуазель Олива (или скорее юрист, который писал от ее имени) опиралась на мифы вокруг Бастилии и добавила немало деталей, воздействовавших на чувства читателя, но не настолько много, чтобы они испортили незамысловатый рассказ женщины из народа – и он обрел успех. Парижанам понравился «мемуар» Олива: за несколько дней было раскуплено 20 тысяч экземпляров по цене 24 су. В свою очередь, придворные вельможи, тронутые искренностью и наивностью мадемуазель Олива, а также, возможно, известиями, что в заключении она родила ребенка, соревновались в том, кто сможет претендовать на нее в качестве любовницы после освобождения. Простым же парижанам она продемонстрировала, что жертвой произвола государства может стать и невинный «плебей» – точно так же, как Линге, Мирабо и даже кардинал[565].

Тем временем появлялись новые «мемуары», поскольку несколько заключенных, которым были предъявлены обвинения в соучастии в этом преступлении, привлекли адвокатов для защиты своей позиции, апеллируя как к публике, так и к судьям. Наибольший интерес вызвал «мемуар» Калиостро, который собственноручно составил текст на итальянском языке, поручив своему адвокату перевести его на французский, хотя кое-кто утверждал, что он был переработан д’Эпременилем, одним из самых активных сторонников «графа»[566]. Парижане с нетерпением ждали публикации этого документа, в течение нескольких месяцев подпитываемые домыслами и слухами. Почву подготовило скандальное сочинение Mémoires authentiques pour servir à l’histoire du comte de Cagliostro («Подлинные воспоминания, послужившие основой для истории графа Калиостро»), где излагались экстравагантные сюжеты наподобие заявлений Калиостро о том, что он ужинал с мертвыми (в частности, с д’Аламбером и Дидро, которые раскрыли ему секреты загробной жизни) и превращался в невидимку. На самом деле, подчеркивалось в этом тексте, Калиостро был шарлатаном, родившимся в бедной семье итальянских евреев[567]. Он проповедовал выдуманную – якобы египетскую – версию масонства, которую его жена-псевдографиня приспособила к эротическим вкусам некоторых аристократок, беря с каждой из них по сотне луидоров. Утверждалось также, что, хотя Калиостро дурачил Рогана в собственных целях, аферу с бриллиантовым ожерельем на самом деле спланировала мадам Ламотт, и вся эта история, скорее всего, закончилась бы без драматических поворотов – ссылкой главных ее участников[568].

Калиостро предполагал внести ясность в ситуацию, изложив полностью аутентичную версию своей биографии. В тексте под заголовком Mémoire pour le comte de Cagliostro («Записка графа Калиостро») об уголовном деле говорилось гораздо меньше, чем о жизненном пути его героя. В этих воспоминаниях от первого лица, названных «Исповедью», присутствовало достаточно sensiblerie (чувствительности), чтобы текст напоминал текст Руссо. Калиостро объяснял, что происхождение его родителей остается для него загадкой, хотя он знал, что это были известные дворяне и христиане. Когда ему было всего три месяца, его как сироту привезли в Медину и дали имя Ашарат, а его воспитателем во дворце муфтия Салахаима стал мудрый «наместник» по имени Альтотас, который дал ему превосходное образование, особенно в области медицинских наук. Калиостро носил арабскую одежду и выучил множество восточных языков, но хранил «истинную религию» глубоко в сердце. Когда ему исполнилось двенадцать, Альтотас взял его с собой в путешествие, чтобы расширить его познания. Сначала они отправились караваном в Мекку, правитель которой великолепно относился к нему на протяжении трех лет. Далее Калиостро и Альтотас отправились в Египет, где служители пирамид раскрыли перед ним знания, хранимые со времен фараонов. Они провели еще три года в путешествиях по Африке и Азии, пока, наконец, не остановились на Мальте. Великий магистр Мальтийского ордена оказал гостям великолепный прием, наводивший на мысль, что именно он мог быть отцом Калиостро, хотя существовали и другие кандидаты на отцовство, включая муфтия Мекки и визиря Трабзона. В это время Альтотас умер, и его подопечный, уже зрелый магистр медицины, взял себе имя «граф де Калиостро» и стал носить европейскую одежду. Затем Калиостро отправился на Сицилию, в Неаполь и Рим, где встретил Серафину Феличиани, красивую молодую женщину благородных кровей, и после их свадьбы они путешествовали вместе в течение следующих десяти лет, посетив все страны Европы[569].

Благодаря этой череде экзотических имен и титулов автобиография Калиостро напоминала сказку из «Тысячи и одной ночи». Однако он придал ей правдоподобие, подчеркивая свое призвание врача, обладающего знаниями многих цивилизаций и посвятившего себя исцелению бедных. Калиостро давал понять, что обладает огромными богатствами, хотя и держал их источник в секрете, и перечислял имена выдающихся людей по всей Европе, которые могли засвидетельствовать, что он отказывался принимать деньги или услуги. Разумеется, вместе с успехом, продолжал Калиостро, он нажил себе врагов: в пасквильных нападках его выставляли алхимиком, «Вечным жидом» или магом, прожившим на свете 1400 лет. Он отвергал эту клевету как бессмыслицу и признавался лишь в мастерском владении животным магнетизмом, который он использовал во время сеанса с молодой девушкой, описанного мадам Ламотт. К тому времени, по утверждению Калиостро, он уже обосновался в Страсбурге и познакомился с Роганом, но никогда не подчинял себе кардинала, как утверждала мадам Ламотт, а по поводу ее обвинения в том, что он являлся сообщником Рогана в афере с бриллиантовым ожерельем, Калиостро говорил, что оно было явно абсурдным. В то время, когда велись переговоры о покупке ожерелья, он находился в Лионе и никогда его не видел.

Спрос парижан на это сочинение был настолько велик, что адвокат Калиостро попросил предоставить ему отряд из восьми солдат, чтобы толпа не погребла под собой книготорговцев. 20 тысяч экземпляров стоимостью 30 су ушли за четыре дня. «Мемуар» Калиостро читали вслух для специально собиравшихся для этого людей. Многие были взволнованы, полагая, что Калиостро понимал человеческое сердце и знал, как «возбудить всеобщую жалость». «О, как было бы прекрасно, если бы все это было правдой», – восклицала одна читательница, а некий «чувствительный мужчина» утверждал, что позволил себе отдаться эмоциям, читая сочинение Калиостро как роман. Арди, настроенный более скептически, отмечал, что многие сочли его «своего рода романом, лишенным какого-либо правдоподобия». Парижский книготорговец Рюо пренебрежительно назвал «мемуар» Калиостро абсурдным. Однако все комментаторы сходились во мнении, что рассказ Калиостро о своей жизни отвлек внимание от самого дела об ожерелье, и теперь главный интерес публики состоял в том, чтобы увидеть, чем ответит мадам Ламотт[570].

В контрдоказательствах, выдвинутых адвокатом Ламотт, рассказ Калиостро был последовательно рассмотрен и опровергнут как выдумка. Утверждалось, что Калиостро лишь выдавал себя за дворянина, а на самом деле был сыном кучера по имени Тисцио, жившего на окраине Неаполя. Он служил учеником цирюльника, затем какое-то время лакеем, а потом отправился путешествовать с авантюристом по кличке Космополит, который обучил его искусству обмана и мошенничества. Решив искать счастья в одиночку, Калиостро потерпел серию провалов, пока, наконец, ему не удалось подчинить себе Рогана и растратить значительную часть огромного состояния кардинала. Однако эти доводы касались лишь биографии Калиостро и не имели прямого отношения к делу, которое рассматривалось в суде. Некоторые читатели сочли их убедительным разоблачением шарлатана, тогда как другие видели в них «роман», столь же вымышленный, как и «Исповедь» Калиостро. Общее впечатление, которое оставила эта полемика, заключалось в том, что Калиостро привлек внимание публики, но обошел стороной главный сюжет – дело об ожерелье[571].

Возвращение развернувшейся вокруг этого дела дискуссии к главному вопросу: кто же организовал кражу бриллиантового ожерелья и опорочил имя королевы? – состоялось в последнем, самом важном «мемуаре», где были представлены доводы в защиту Рогана и нападки в адрес мадам Ламотт. Этот текст, написанный Ги-Жаном-Батистом Тарге, членом Французской академии, в то время считавшимся одним из самых выдающихся адвокатов Франции, был опубликован 19 мая 1786 года, после того как информация по делу была по крупицам получена от заключенных в ходе допросов и очных ставок. «Мемуар» объемом в 146 страниц получил одобрение правительства и был воспринят публикой как окончательный доклад по делу об ожерелье.

Тарге представил его как историю о мошенничестве, задуманном и осуществленном невероятно коварной злодейкой – мадам Ламотт. Вместо обсуждения гипотез о ее происхождении он начал изложение материала с описания того, как Ламотт и ее муж сначала обитали в убогой chambre garnie (меблированной комнате) в Версале, затем в обшарпанной двухкомнатной квартире в Париже, а позже, когда они начали строить свои замыслы, в резиденции, обстановка которой создавала впечатление аристократизма. Мебель выглядела впечатляюще, но ее часто приходилось сдавать в ломбард; к столу подавали оловянные приборы, однако в момент приема гостей их меняли на серебро, бравшееся напрокат; зеркала убирали с глаз, когда в апартаменты приходили представители кредиторов и угрожали конфискацией имущества; слугам плохо платили и часто их увольняли. У мадам Ламотт было достаточно денег, чтобы поддерживать приличный антураж, поскольку еще в 1782 году она начала брать взаймы у Рогана. Когда они познакомились в Версале, кардинал сжалился над ее непростой жизненной ситуацией, а затем проявил к ней серьезный интерес, когда Ламотт дала понять, что пользуется доверием королевы. Играя на желании Рогана вернуть расположение королевы, мадам Ламотт убедила его предоставить средства на некие благотворительные проекты, которые Мария-Антуанетта хотела продвигать, не афишируя своего имени. Ламотт так успешно расположила к себе Рогана, что в августе 1784 года ей удалось организовать то самое полуночное свидание в Версале, которое Тарге назвал самым возмутительным мошенничеством в истории Франции. Охваченный негодованием, Тарге ненадолго отступает от изложения фактов юридическим языком и обращается непосредственно к мадам Ламотт: «Вы – чудовище неблагодарности и жульничества»[572].

По утверждению Тарге, мадам Ламотт, подчинив себе Рогана, безжалостно им манипулировала. Доверчивый, но невиновный, наивный и ослепленный желанием вернуть себе место при дворе, кардинал позволил одурачить себя в результате величайшей из всех известных махинаций. Тарге представил подробное описание всего, что происходило: обман ювелиров, записка с поддельной подписью королевы и передача ожерелья Ламоттам в обстановке с тщательно подобранными декорациями. Роган до самого конца верил, что ожерелье добралось до королевы. Он расспрашивал свидетелей, видели ли они это украшение на Марии-Антуанетте, а Ламотты тем временем за его спиной разбирали ожерелье по кусочку и распродавали бриллианты. Затем они пустились в траты, которые Тарге также подробно описал: жемчуга, кольца и браслеты для мадам Ламотт, две великолепные шпаги для ее мужа, лошади, экипажи, слуги, огромное количество самой дорогой мебели для обустройства нового дома в Бар-сюр-Об – все это стоило порядка 600–700 тысяч ливров.

Тарге рассказал читателям и о развязке событий, продемонстрировав, как сошлись воедино все сюжетные линии, связанные с каждым заключенным, во время их допросов в Бастилии. На допросе Роган придерживался честного и прямолинейного рассказа о случившемся, мадам Ламотт запуталась в противоречиях, а ее главный сообщник, некий Рето де Виллет, предоставил последнее, неопровержимое доказательство ее вины, признавшись, что именно он занимался подделкой писем, включая записку с именем королевы. Что касается Калиостро, то Тарге о нем почти не упоминал, за исключением указания, что тот не имел никакого отношения к афере.

После публикации «мемуара» Тарге Париж был взбудоражен еще больше, чем после выхода аналогичных текстов, написанных от имени Калиостро и Олива. Сторонники кардинала, собиравшиеся в его парижской резиденции де Субиз, требовали, чтобы желающие приобрести экземпляр «мемуара» записывались заранее, однако во избежание беспорядков им пришлось вызывать солдат. Издатель сочинения Тарге продал 60 тысяч копий за десять дней, а в пиратских версиях вышло по меньшей мере три дополнительных тиража. Длинные отрывки из «мемуара» печатались в газетах, а «Тайная литературная корреспонденция» отмечала, что у парижан не осталось других тем для разговоров, поскольку теперь в деле об ожерелье присутствовало все, что могло заинтересовать каждого: «мистификация, предательство, мошенничество, любовь, брак и, возможно, трагическая катастрофа»[573].

Основную часть информации публика черпала из судебных «мемуаров» (к концу мая было опубликовано по меньшей мере 11 таких текстов), но не оставляла без внимания и слухи, которые подпитывались сообщениями о допросах и очных ставках заключенных, продолжавшихся в Бастилии до 6 мая. Говорили, что мадам Ламотт вела себя как дикое животное: на очной ставке с Виллетом она пришла в ярость, и ее пришлось отвести обратно в камеру, когда она стала срывать с себя одежду. Услышав показания барона де Лапланты, замешанного в одной из побочных линий дела, она упала в обморок и укусила надзирателя, когда тот сопровождал ее в камеру. Затем она объявила голодовку, сбросила с себя одежду и потребовала от тюремщиков привести ее на следующую очную ставку обнаженной. Они доставили ее в одежде, но не смогли проконтролировать: Ламотт ударила Калиостро в живот, попыталась выцарапать глаза Рогану и снова укусила надзирателя, теперь уже до крови. Парижане гадали, не симулирует ли она безумие. Теперь их симпатии уверенно принадлежали Рогану, а мадам Ламотт стали воспринимать в соответствии с изображением, представленным Тарге, – воплощением зла в женском обличье.

С 22 по 29 мая магистраты заслушивали свидетельства, представленные докладчиком. 30 мая были проведены заключительные допросы обвиняемых, которых доставили к магистратам в Большую палату и подвергли особой процедуре, когда подозреваемые сидели на sellette (деревянном табурете), хотя Рогану в знак уважения к его регалиям было позволено сидеть на скамье. Согласно сообщениям, которые сразу же начали распространяться за пределами зала суда, Калиостро вдохновенно рассказывал о себе, используя множество необычных выражений, по большей части непонятных и позабавивших судей. Роган сохранял достоинство, придерживаясь собственной строгой версии событий. А мадам Ламотт, одетая подобающим обстановке образом и в новой шляпе, сумела сдержать эмоции, но не смогла представить убедительные аргументы. После совещания, продолжавшегося с 17:00 до 19:30 с полуторачасовым перерывом на ужин, суд огласил вердикт. Дела против Рогана, Калиостро и Олива были прекращены, месье Ламотт, скрывавшийся где-то на Британских островах, был приговорен к пожизненному заключению на галерах, а мадам Ламотт – к порке, клейму на обоих плечах в виде буквы V (voleuse – воровка), ношению веревки на шее и пожизненному заключению в больнице Сальпетриер, имевшей недобрую славу тюрьмы для проституток.

После этого толпа окружила резиденцию кардинала и бурно приветствовала Рогана, ставшего свободным человеком и героем дня, хотя король незамедлительно сослал его в аббатство Шез-Дье в Оверни и лишил должности великого раздатчика милостыни. Изгнание ждало и Калиостро, также снискавшего аплодисменты толпы. Перед отъездом вместе с женой в Лондон он заявил, что благодарен французскому народу за поддержку, и в качестве прощального жеста подарил 100 луидоров мадемуазель Олива, которая вышла на свободу, но осталась без гроша с ребенком, рожденным в Бастилии. Тем временем парижане бронировали места с хорошим обзором, чтобы посмотреть на экзекуцию мадам Ламотт, которая, по слухам, должна была состояться на Гревской площади в полдень 21 июня. Однако во избежание массовых беспорядков власти решили привести приговор в исполнение в закрытом дворе Дворца правосудия в 6 часов утра указанного дня. Эту сцену видели лишь несколько человек, однако их рассказы вскоре распространились по городу, а подробные описания экзекуции появились в письмах и газетах.

Согласно поступавшим сообщениям, Ламотт не знала, какое наказание ее ожидает, поскольку ее держали изолированной в камере тюрьмы Консьержери. Когда служитель вывел ее заслушать произнесение приговора, она отказалась преклонить колени, как того требовала церемония. Тюремщики заставили Ламотт это сделать, а когда решение суда было зачитано, она закричала и стала так дико биться, что пятерым палачам пришлось прижать ее к земле. Они связали ей руки, намотали веревку на шею и потащили во Дворец правосудия. Ламотт отбивалась от них во дворе, катаясь по земле, пинаясь и крича. Пока главный палач держал в руках раскаленное клеймо в виде буквы V, остальные распороли на спине ее белое домашнее платье. Когда палач прижал клеймо к телу Ламотт, она была почти обнажена и извивалась так яростно, что клеймо соскользнуло, опалив бо́льшую часть ее спины, подмышки и грудь. Ламотт укусила одного из своих мучителей за руку, и когда она наконец потеряла сознание, частица его плоти еще оставалась у нее во рту. Затем ее отвезли в Сальпетриер, где она пришла в сознание, а затем снова провалилась в забытье. После того как раны Ламотт были обработаны, на нее надели тряпичную сорочку и отправили в общее помещение, где находились 72 женщины, в основном проститутки.

Несмотря на то что владельцы кафе получили от полиции распоряжение запретить посетителям обсуждать это преступление и последовавшее наказание, Париж был наводнен толками о деле об ожерелье. Два человека, обнаруженных полицейскими шпиками, были отправлены в Бастилию за «разговоры», а также было конфисковано множество брошюр на эту тему. Однако сдержать поток памфлетов, карикатур, песен и острот было невозможно. Парижане мастерили самодельные сборники судебных «мемуаров», покупали картинки с изображением 22 главных действующих лиц и помещали их на фронтисписы таких коллекций. Свою лепту в это брожение внес Калиостро, который после переезда в Лондон опубликовал еще один «мемуар», на сей раз с обвинениями против коменданта Бастилии Делоне и полицейского агента, проводившего обыск в его парижской резиденции после ареста – Калиостро утверждал, что ему не вернули деньги и имущество на сумму 150 тысяч ливров. Написанный в духе уязвленной чувствительности (sensiblerie), «мемуар» вызывал слезы у читателей, которые восприняли описанное в нем как свидетельство продолжающихся злоупотреблений властей. При поддержке д’Эпремениля, своего сторонника в парламенте, Калиостро рассчитывал отстоять заявленные требования в суде, но правительство их отклонило.

В июне 1787 года парижане с удивлением узнали, что мадам Ламотт сбежала из тюрьмы Сальпетриер. В газетах появились различные версии этой истории. В одной из них утверждалось, что с помощью сокамерницы она подняла брусчатку в отдаленном дворе, сделала подкоп под стену и исчезла, переодевшись мужчиной. В другой отмечалось, что Ламотт ждала карета, а следовательно, имел место какой-то заговор. Согласно самой экстравагантной версии, у мужа мадам Ламотт имелись компрометирующие письма от королевы, и он пригрозил их опубликовать, если власти не разрешат ей отправиться к нему в Лондон. Правительство якобы поддалось этому шантажу и тайно поучаствовало в побеге, приказав сделать отверстие в стене тюрьмы, через которое бежала Ламотт.

Эти письма были опубликованы в начале 1789 года в виде длинного приложения к мемуарам, якобы написанным мадам Ламотт в свое оправдание, где она изложила собственную версию случившегося. Из писем следовало, что кардинал и королева были любовниками и сообщниками в заговоре, цель которого заключалась в том, чтобы сделать Рогана премьер-министром и подчинить Францию австрийскому господству[574]. Несмотря на то что это была очевидная подделка, мемуары Ламотт относились к растущему корпусу скандальных сочинений, благодаря которым Мария-Антуанетта к 1793 году предстала сексуально озабоченным чудовищем, обреченным на гильотину. Нет никаких свидетельств того, что парижане придерживались столь диких представлений до 1789 года, однако в последние годы Старого порядка на королеву действительно было совершено несколько клеветнических нападок. Два полицейских инспектора, Жан-Клод Жаке де ла Дуэ и Пьер-Антуан-Огюст Гупиль, которым было поручено пресекать пасквили, на деле способствовали их публикации. Оба они в итоге оказались в Бастилии вместе с сотнями экземпляров сочинений наподобие Essais historiques sur la vie de Marie-Antoinette d’Autriche, reine de France («Исторические очерки о жизни Марии-Антуанетты Австрийской, королевы Франции»), которые удалось конфисковать и сохранить в качестве вещественных доказательств или для последующего уничтожения. Арди в своих дневниковых записях о деле об ожерелье упоминал «„Жизнь Марии-Антуанетты“ – эту ужасную клевету, направленную против королевы», а также аресты книготорговцев и уличных торговцев, продававших печатную продукцию с клеветническими выпадами в адрес королевы наподобие сочинения Les Nuits d’Antoinette («Ночи Антуанетты»)[575].

Значительную часть печатной клеветы полиции, вероятно, удавалось пресекать, однако остановить сплетни было невозможно. Известия о фантастической роскоши королевы приводили парижан в ужас: сообщалось, что в 1781 году для нее были приобретены бриллианты на сумму 750 тысяч ливров, в 1785 году были изготовлены серьги за 800 тысяч ливров, а в 1787 году был куплен фарфоровый сервиз почти за миллион ливров. Люди пересказывали друг другу истории о расточительности Марии-Антуанетты, например о том, как она проиграла в карты 300 тысяч ливров за один вечер. Но наибольшее сожаление вызывало то, что король подарил ей замок Сен-Клу стоимостью 6 миллионов ливров, а также было заплачено 1,6 миллиона ливров за соседнее поместье, которое был вынужден продать его владелец. По слухам, министр финансов Калонн поощрял пристрастие Марии-Антуанетты к роскоши и щедро одалживал ей деньги, чтобы укрепить свое положение при дворе. Парижане опасались, что эти «хищения» приведут государство к банкротству. В 1787 году, когда королева давала балы в разгар финансового кризиса, ее называли «мадам Дефицит»[576].

Когда в 1781 году Мария-Антуанетта родила дофина, Париж взорвался от восторга, и при ее появлении в королевской ложе Оперы ей неизменно аплодировали. Но во время официального визита в Париж в мае 1785 года простые люди отказывались кричать «Да здравствует королева!», когда она проезжала по улицам. Одни объясняли это пренебрежительное отношение тем, что Мария-Антуанетта не зашла в церковь Св. Женевьевы, где ее ждали для молитвы об избавлении от засухи, сильно отягощавшей жизнь парижской бедноты. Другие увидели в этом событии результат распространения клеветы, песен и враждебных эпиграмм. В августе 1787 года парижане действительно встретили королеву улюлюканьем (hou! hou!) и шипением (tchi!)[577]. По утверждению некоторых нувеллистов, к этому времени негодование по поводу разорительных привычек Марии-Антуанетты уже переросло в ненависть. Генерал-лейтенант полиции сообщал в Версаль, что для королевы небезопасно появляться в столице, и Людовик XVI передал об этом супруге, добавив (нувеллисты часто цитировали короля, как будто присутствовали рядом с ним): «Мадам, я запрещаю вам появляться в столице до моих дальнейших распоряжений». Глубоко уязвленная, Мария-Антуанетта отказалась от участия в публичных мероприятиях в Версале и уединилась в своей резиденции в Малом Трианоне[578].

В сообщениях о реакции парижан на дело об ожерелье отмечалось, что враждебность к королеве сочеталась с симпатией к кардиналу. Судя по всему, истории о любовницах и детях Рогана, которые пересказывались во многих «мемуарах», никого не шокировали. Как утверждалось в одном памфлете, от людей его ранга можно было ожидать подобных проступков, но важнее всего было то, что у Рогана было «доброе сердце»[579]. В целом парижане придерживались мнения, что его одурачили. Возможно, кардинал был легковерным или даже достойным осмеяния, но он не был виновен – и, подобно многим другим, стал невинной жертвой произвола властей. Король, отправивший его в Бастилию, не вызывал сочувствия. Рюо в письмах к брату отмечал, что дело об ожерелье подтвердило не только отчуждение королевы от народа, но и недееспособность короля. Он описал Людовика как человека благонамеренного, но глупого, сбитого с толку, некомпетентного, робкого, нерешительного, постоянно пьяного[580] и непригодного даже для управления каким-нибудь германским княжеством. «Общественное мнение обернулось против него, – отмечал Рюо в разгар скандала, – потому что он не внушает ни уважения, ни страха, ни доверия, а деньги людей тратятся на всевозможные глупости». К лету 1787 года Рюо пришел к выводу, что презрение к королю и королеве распространилось во всем обществе, захватив как «простых людей», которые насмехались над ними на улицах, так и «респектабельных людей», которые могли позволить себе читать и размышлять. «Она полностью унижена, эта королевская семья, вместе с ее авторитетом», – резюмировал Рюо[581].

Похоже, что воображение публики особенно возбудил еще один аспект дела об ожерелье. На протяжении первых семи лет своего брака Людовик XVI не мог зачать наследника престола. Возможно, король страдал фимозом – заболеванием, которое препятствовало оттягиванию крайней плоти и нарушало его способность к половому акту. Судя по всему, проблема была решена при помощи хирургического вмешательства, однако публика ничего об этом не знала. Между тем слухи об импотенции короля распространялись еще до того, как Мария-Антуанетта впервые забеременела, и как только это наконец произошло, отцовство Людовика было поставлено под сомнение. В пасквиле 1781 года Les Amours de Charlot et Toinette («Любовь Шарло и Туанетты») утверждалось, что место Людовика рядом с королевой занял его брат, граф д’Артуа, без какого-либо уважения к королевскому пенису:

Один секретный агент – тот самый Гезман, который пошел на службу в Министерство иностранных дел после того, как в 1774 году был унижен Бомарше, – скупил все экземпляры этого сочинения в Лондоне за 18 600 ливров и доставил их в Бастилию[583]. Однако несколько копий, вероятно, уцелело, а после 14 июля 1789 года, когда хранившаяся в Бастилии конфискованная литература ушла в массы, в числе таких сочинений было и это, а затем появились его новые издания. По утверждению Жанны-Луизы-Генриетты Кампан, камеристки (femme de chambre) королевы, клеветнические слухи о Марии-Антуанетте, многие из которых распространялись в песнях и эпиграммах, имели активное хождение с 1774 года. Полиция прилагала все усилия, чтобы с ними справиться, но некоторые слухи появлялись в печати. Арди считал их настолько возмутительными, что отказывался приводить названия таких произведений в своем дневнике. К маю 1786 года, когда суд вынес вердикт по делу об ожерелье, миф о короле-импотенте и изголодавшейся по сексу королеве начинал пускать корни. А в 1789 году во время путешествия по Франции Артур Янг отмечал, что простые люди верили самым неправдоподобным историям о порочности королевы: «Они как будто готовы принимать на веру самые вопиющие нелепости и самые невероятные обстоятельства»[584].

Больше всего возбуждало фантазии ночное свидание в Версале. Как сообщали нувеллисты, во время судебного процесса этот эпизод по распоряжению властей замалчивали[585]. Роза, которую мадемуазель Олива преподнесла кардиналу, по их утверждению, могла означать согласие на связь; бриллиантовое колье, согласно слухам, должно было служить знаком «дерзкой и преступной страсти» Рогана, а спиритический сеанс Калиостро убедил кардинала, что его «пылкость» не будет отвергнута королевой[586]. Конечно, подобные разговоры были не более чем домыслами, но именно это и придавало им значение: это происшествие всколыхнуло воображение парижан. Сочувствуя кардиналу, они понимали, что тот обесчестил королеву. Как выразился Рюо, Роган был «дерзким и нахрапистым дураком… который вообразил, что королева Франции влюблена в него и назначила ему свидание ночью в роще»[587]. К июню 1786 года некоторые парижане помыслили немыслимое: кардинал попытался наставить рога королю.

Что же это за режим, если главные его сановники ведут себя подобным образом? Все связанное с делом об ожерелье: кардинал, королева, король, украшение стоимостью в миллион ливров, тарабарщина Калиостро – действовало на воображение парижан таким образом, что подрывало легитимность монархии. Как минимум, утверждалось в официальном обвинительном заключении против Рогана, эти события ставили под сомнение «уважение, подобающее королевскому величеству»[588].