Когда 27 апреля 1784 года, в день премьеры Le Mariage de Figaro («Женитьбы Фигаро»), в «Комеди Франсез» раздвинулся занавес, Париж был удивлен и шокирован. На получение разрешения на постановку своей пьесы Бомарше потратил два года. Она считалась озорной, провокационной и очень смешной. Давка у входа в театр на первое представление сопровождалась беспорядками. Женщины теряли свои шляпы и обувь, пальто трещали по швам, два человека, по слухам, лишились жизни, и эта сумятица долго не успокаивалась и после того, как зрители расселись по местам[501]. «Фигаро» взял Париж штурмом. Это был самый большой успех в истории театра при Старом порядке, который вызывал всевозможные оттенки бурного веселья, прокатившегося по всему городу.

«Женитьба Фигаро» не просто является литературным шедевром – это произведение можно рассматривать как событие или серию событий, которые продолжались до 22 мая 1787 года, когда состоялось сотое представление пьесы. Аплодисменты, «превратившиеся в экстаз»[502] на премьере, вызвали отклик во всех тогдашних медиа – в сплетнях, спорах, газетных статьях, карикатурах, а в особенности в песнях. Пьеса Бомарше была наполнена меткими остротами и coups de théâtre (неожиданными поворотами сюжета) в традициях Мольера, к тому же его комедия сопровождалась музыкой: в ключевых эпизодах актеры начинали петь в сопровождении оркестра. Последняя строчка пьесы – «Все заканчивается песнями» – пелась на мотив, который стал именоваться l’air de Figaro («мотив Фигаро») и сам сделался хитом, запустившим череду стихов на тему текущих событий последующих пяти лет. Для первой песни в спектакле Бомарше, который был не только литератором, но и музыкантом, адаптировал популярную мелодию Malbrough s’en va-t-en guerre («Мальбрук в поход собрался»[503]), известную и в других версиях наподобие «Ибо он славный малый» и «Медведь перевалил через гору». Эта жалобная песенка в исполнении Керубино, страдающего от любви озорного пажа, задавала пьесе настрой эротической интриги. По утверждению современников, высшие классы узнали об этой мелодии после того, как Мария-Антуанетта услышала, как ее напевает «мадам Пуатрин», кормилица ее ребенка[504]. После того как Бомарше включил в постановку «Фигаро» песню о Мальбруке, которую также называли la romance du petit page (романс маленького пажа), ее стал распевать весь Париж – вероятно, это была самая популярная мелодия 1780‑х годов. Благодаря песням и выдающейся сценической реализации дух «Фигаро» затронул широкие круги парижской публики. Но как отреагировали на это парижане? Соглашались ли они с тем, что «все заканчивается песнями»?

В XVIII веке театр занимал более важное место в культурной жизни Парижа, чем сегодня. Периодические издания – не только литературные, такие как «Французский Меркурий», но и «Парижский ежедневник» – уделяли драме гораздо больше внимания, чем романам и другим художественным жанрам. Успех на сцене «Комеди Франсез» становился основанием для литературных карьер. Автор, написавший пьесу, которая выдержала с десяток представлений (30 показов считались выдающимся успехом), приобретал достаточный авторитет, чтобы обрести покровительство и жить на доходы от пенсионов и синекур. Театральные спектакли задавали ритм повседневной жизни представителей элиты, которые, как мы уже видели в главе 11, заканчивали свой dîner (обед) к тому моменту, чтобы успеть к открытию занавеса в пять часов вечера, а souper (ужин) откладывали как минимум до десяти. В театры устремлялись самые разные социальные группы – не только знать и состоятельные буржуа, но и ремесленники, лавочники, мелкие чиновники, подмастерья и домашняя прислуга. Представители le monde (светского общества) отдавали приличные деньги за места в ложах, а простым парижанам было по карману заплатить 20 су за стоячее место в партере (parterre, буквально «на земле») (после 1782 года там появились кресла). Обычно в партер набивалось 600 человек или больше – половина от общего количества зрителей в зале, – которые постоянно прерывали действие на сцене. Они кричали, свистели, осыпали актеров оскорблениями и требовали исполнить понравившиеся эпизоды на бис. Несмотря на то что для поддержания порядка в «Комеди Франсез» и Театре итальянской комедии всегда находились четыре десятка, а то и больше солдат, часто вспыхивали драки, которые иногда перерастали в массовые беспорядки. Зрители не просто пассивно наблюдали за происходящим, как это принято сегодня, – они участвовали в представлении. Их реакция определяла, какие пьесы будут иметь успех, а какие провалятся, при этом пьесы влияли на реакцию публики на события за пределами театра[505].

Новая пьеса Бомарше сама по себе была событием. «Женитьба Фигаро» выступала продолжением пьесы «Севильский цирюльник», которая имела большой успех (46 представлений) в 1775 году, после чего Бомарше стал знаменитостью. Нувеллисты потчевали публику таким количеством историй о нем, что те складывались примерно в следующий сюжет[506]. Обретя славу в ходе дела Гезмана, Бомарше отправился в Англию с поручением заплатить отступные, чтобы воспрепятствовать публикации пасквиля на мадам Дюбарри. В результате он втянулся в авантюру с французским агентом по имени «мадемуазель д’Эон», который был то ли женщиной, то ли мужчиной (в Лондоне делались ставки на истинный пол этого человека), и в спекуляции оружием для американских повстанцев. «Бомарше-американец», как он сам себя называл, стал борцом за дело Американской революции, тогда как недруги обвиняли его в махинациях с кредитами и поставках некачественных мушкетов. Вернувшись во Францию, Бомарше затеял грандиозное предприятие по изданию полного собрания сочинений Вольтера. После его смерти Бомарше скупил почти все сохранившиеся рукописи и создал крупнейшее типографское предприятие в Европе – шрифтолитейный цех, переплетную мастерскую и 40 печатных машин, которые обслуживали более 150 рабочих, в городе Келе на другом берегу Рейна напротив Страсбурга. Одновременно он спекулировал на парижской бирже и писал памфлеты, чтобы повышать ставки на фондовом рынке. Все эти хитросплетения были связаны с закулисными интригами, однако большинство из них получало огласку, поскольку Бомарше, как и Фигаро, радовался тому, что оказался в центре всеобщего внимания. Как отмечали нувеллисты, он «всегда стремился поднять шум»[507], а еще можно вспомнить слова, сказанные Фигаро его невестой Сюзанной: «Интрига и деньги – это твоя область»[508].

Все эти темы ярко проявились в кратком очерке жизни Бомарше, который его враги опубликовали в виде пародийного Prospectus (рекламного проспекта) к его фальшивой четырехтомной биографии[509]. В этом тексте карьера Бомарше преподносилась как похождения негодяя, однако без особого эффекта, поскольку публика возлюбила негодяев еще со времен Мольера. От мольеровского Скапена до Фигаро Бомарше слуги на французской сцене всегда обманывали своих хозяев, причем, как следует из автобиографического монолога в пятом действии «Женитьбы Фигаро», главного героя можно с легкостью отождествить с Бомарше. Кроме того, монолог Фигаро с нападками на его хозяина, графа Альмавиву, можно истолковать как приговор Старому порядку. Была ли пьеса Бомарше по сути своей политической, как ее интерпретировали последующие поколения читателей, или же это был фарс со счастливым концом, где все действительно заканчивается песнями?[510]

Споры, предшествовавшие постановке «Женитьбы Фигаро», и полемика, развернувшаяся позднее, свидетельствуют о том, насколько эта пьеса была созвучна настроениям публики. Большинство парижан, конечно же, не располагали всей полнотой сведений о том, какие интриги предпринимал Бомарше ради постановки своей пьесы, однако известия об этом появлялись в рукописных новостях и просачивались в разговоры в кафе. В сентябре 1781 года в «Тайных заметках» сообщалось, что Бомарше завершил свою новую пьесу и пытается убедить «Комеди Франсез» поставить ее на сцене. Спустя год утверждалось, что он так ничего и не добился – главным образом потому, что пьеса была признана «совершенно вольнодумной и непристойной» (ordurière)[511]. Последняя формулировка часто появляется и в последующих публикациях, в которых упоминались слухи о частных читках и постановках. В июне 1783 года Бомарше организовал постановку «Фигаро» для придворных, однако в последний момент Людовик XVI запретил представление, поскольку, по слухам, счел пьесу «неподходящей для исполнения» и «непристойной»[512]. Тем не менее Бомарше удалось устроить частное представление в присутствии графа д’Артуа и нескольких влиятельных придворных в замке графа де Водрейля. В последующих слухах утверждалось, что они объявили пьесу «крайне аморальной и абсолютно недопустимой в общественном театре»[513]. Однако Бомарше нажимал на имевшиеся у него рычаги и настаивал на своем, пока не убедил барона де Бретейля, который в качестве министра королевского двора обладал полномочиями в Париже, послушать читку пьесы в компании полудюжины влиятельных литераторов. На этом собрании Бомарше так успешно отстаивал свое сочинение, что Бретейль в конце концов дал разрешение на публичный показ «Фигаро» в театре «Комеди Франсез»[514]. Сообщения обо всех этих препятствиях и успехах Бомарше в их преодолении послужили мощной рекламой. Когда пьеса была представлена на сцене, она, естественно, произвела фурор.

Основной реакцией публики был смех. «Все только и делают, что смеются», – писал один подпольный хроникер, рассказывая о реакции на первые представления[515]. Бомарше запечатлел тот элемент французской культуры XVIII века, который, по его собственному утверждению, в тот момент находился под угрозой, – а именно веселость как противовес тенденции к морализаторству и сентиментальности. Фигаро и был олицетворением веселости (gaieté) – это слово характеризует его на протяжении всей пьесы, к тому же он был в некотором роде плутом или по меньшей мере беззаботным интриганом. Смеясь над интригами Фигаро и других персонажей, зрители становились соучастниками эротических шалостей, которыми был пронизан сюжет[516].

Для сегодняшней публики откровенная чувственность на сцене, вероятно, привычна, однако парижан XVIII века это шокировало. «Женитьба Фигаро» пронизана сексом, начиная с откровенного признания графа Альмавивы, что он планирует купить тело Сюзанны на основании некой новой разновидности droit du seigneur (права сеньора), которое якобы давало господину право лишить девственности крестьянскую невесту в первую брачную ночь. Почти все персонажи, включая графиню Альмавиву, погрязли в любовных интригах. Керубино, воплощение юношеского либидо, представляет, как раздевает графиню «булавка за булавкой»[517], а затем графиня и Сюзанна частично раздевают его самого, восхищаясь его плотью и затем наряжая его девушкой. Роль Керубино, которую исполняла женщина, излучает сексуальную двусмысленность, а его желание распространяется на все окружающее, даже на деревья[518]. Сексуальная тема пьесы достигает кульминации в заключительном акте, где граф собирается заняться любовью с Сюзанной в павильоне на сцене (для театралов XVIII века этот эпизод был особенно шокирующим), однако его планы спутывает появление жены, переодетой в одежду Сюзанны. В пьесах, предшествовавших «Фигаро», тоже было множество любовных интриг, но ни в одной из них секс не демонстрировался настолько открыто и без осуждения с позиций общепринятой морали.

В «Женитьбе Фигаро» были и другие провокационные моменты. В основе сюжета лежало унижение знатного аристократа его слугой, и Фигаро отпускал сатирические замечания на многие щекотливые темы. Он высмеивал и осуждал цензуру, практики тогдашней дипломатии, бессмысленные убийства в войнах, систему правосудия и Бастилию. Зрители аплодировали браваде Фигаро в его монологе с нападками на графа: «Вы дали себе труд родиться, только и всего» (действие V, явление III). Однако большинство театралов все же придерживалось мнения, которое высказал Мейстер, приняв подобные критические выпады всего лишь за «несколько забавных моментов, которые, по сути, совершенно неспособны быть слишком уж опасными»[519].

Современники редко упоминали о политическом подтексте пьесы, сосредоточившись на аморальных, по их мнению, эпизодах, хотя их возмущение не заглушало того смеха, который вызвал «Фигаро», и не мешало их желанию заполучить билеты на ее постановку в театре. Перед пятым представлением недруги Бомарше бросили с балкона в партер отпечатанные стихи с его критикой, спровоцировав потасовку. В этих стихах персонажи «Фигаро» назывались сборищем негодяев и утверждалось, что каждый из них олицетворяет собой тот или иной порок, а все эти пороки сливаются в фигуре Фигаро, который воплотил характер самого Бомарше[520]. Еще одно похожее стихотворение получило более широкое распространение, поскольку было написано для исполнения «в духе „Фигаро“». Эпиграммы, шутки, статьи в литературных обозрениях и письма в редакцию «Парижского ежедневника» дополняли критику пьесы, содержание которой, как выразился один газетчик, можно было охарактеризовать всего одним словом – «аморальность»[521]. В ответ Бомарше заявил, что разоблачает аморальное поведение, а не одобряет его, и затем сообщил (что было воспринято как попытка привлечь внимание публики), что с негодованием отверг просьбу нескольких знатных дам усадить их в закрытой ложе, дабы они могли посмотреть пьесу, оставаясь незамеченными[522]. Издатель Жан-Батист-Антуан Суар в выступлении во Французской академии выразил сожаление по поводу безнравственности пьесы, а затем в открытом письме обвинил Бомарше в унижении французской сцены. К хору критиков присоединился и архиепископ Парижский в своем воззвании (mandement) к верующим в начале Великого поста 1785 года[523]. Как правило, в таких обращениях присутствовало разрешение для некоторых католиков есть яйца в период воздержания от мяса перед Пасхой. Однако на сей раз архиепископ не только разрешал есть яйца, но и атаковал «Женитьбу Фигаро», издание Вольтера и парижскую Оперу, где Бомарше планировал новую постановку. Бомарше незамедлительно ответил на это таким куплетом:

Стараясь удержать смех на своей стороне, Бомарше одновременно пытался укрепить свою репутацию гуманиста. Средства, вырученные от пятидесятого представления «Фигаро», он направил в некое «благотворительное учреждение» на нужды неимущих кормилиц, вскармливающих детей-сирот[525].

Благодаря всем этим инцидентам Бомарше и его пьеса оставались в центре внимания публики. Те парижане, которые не относились к завсегдатаям «Комеди Франсез», смотрели продолжения «Женитьбы Фигаро» в бульварных театрах с дешевыми билетами; продолжения носили названия Le Voyage de Figaro en Espagne, Le Véritable Figaro, Le Repentir de Figaro, Figaro, directeur de marionnettes, La Romance de Chérubin, Les Amours de Chérubin («Путешествие Фигаро в Испанию», «Подлинный Фигаро», «Покаяние Фигаро», «Фигаро-кукловод», «Романс Керубино», «Любовные связи Керубино») и другие. Затем пьеса Бомарше вышла в печатной версии, и ее аудитория еще больше расширилась. Читатели так стремились приобрести книгу, что один нидерландский издатель нанял агентов, отправлявшихся на спектакли и заучивавших там фрагменты диалогов, из которых затем была составлена первая версия текста. Три таких пиратских издания «Женитьбы» были распроданы за две недели, а публика тем временем «с особым нетерпением» ждала версию самого Бомарше. Когда она вышла из печати 1 апреля 1785 года, за неделю было распродано 6 тысяч экземпляров, а затем последовали новые тиражи[526]. В пространном предисловии, посвященном «упадку театра», Бомарше заявил о своем уважении к правосудию, аристократии и правительству, но свои главные доводы он обратил против обвинения в том, что пьеса разрушает мораль. На самом деле, настаивал Бомарше, его произведение укрепляет моральное поведение, прибегая к «открытому и истинному веселью» как оружию в борьбе с развратом, как поступал Мольер[527].

По словам Рюо, парижского книготорговца, продававшего сочинения Бомарше, публикация была отложена из‑за того, что предисловие хотел лично одобрить Людовик XVI. Раздосадованный тем, что его исходные попытки помешать постановке пьесы не удались, король был полон решимости предотвратить любое дальнейшее нарушение моральных устоев. Он не нашел в предисловии ничего предосудительного, однако решил принять меры после того, как Бомарше опубликовал провокационное письмо в «Парижском ежедневнике» от 7 марта 1785 года. Оно представляло собой ответ на напечатанное незадолго до этого другое письмо, автором которого якобы было некое духовное лицо (многие считали, что его написал издатель Суар). В этом тексте, изобилующем иронией, содержалась притворная похвала Бомарше за его благотворительность (автор отмечал, что она служила его саморекламе) и «Женитьбе Фигаро» с акцентом на том, что аморальное поведение превозносилось в пьесе таким образом, чтобы привлечь внимание низших классов, используя их вульгарный язык. Бомарше был сильно уязвлен и возразил, что пожертвовал на благотворительность внушительную сумму – 60 тысяч ливров, – а его пьеса прошла с триумфом. Чтобы постановка состоялась, писал он, «мне пришлось победить львов и тигров». Парижские комментаторы восприняли эту фразу как дерзкий намек на то, что Бомарше успешно преодолел сопротивление короля. Внимание Людовика на письмо Бомарше обратил Луи-Станислав-Ксавье, он же Месье, старший из двух братьев короля, назвав этот текст личным оскорблением. Монарх в ярости заявил, что Бомарше следует упечь в тюрьму в замке Бисетр. Карл-Филипп, граф д’Артуа, еще один младший брат Людовика, возглавлявший придворную фракцию, которая поддерживала Бомарше, возразил, что в Бисетре содержались самые отъявленные преступники, так что более подходящим вариантом была бы тюрьма Сен-Лазар, поскольку туда помещали в наказание за дурное поведение респектабельных подданных. После этого король отправил генерал-лейтенанту полиции записку: «Бомарше – в Сен-Лазар». Полиция арестовала Бомарше в 11 часов вечера, когда он ужинал с друзьями в своем парижском особняке (hôtel). Он не протестовал, предполагая, что его отправят в Бастилию и подвергнут короткому символическому наказанию, благодаря которому он завоюет симпатии общественности. Но как только Бомарше узнал, что его направляют в Сен-Лазар – исправительный дом, расположенный в монастыре, – он впал в отчаяние[528].

Хотя очутиться в Сен-Лазаре было лучше, чем в Бисетре, место это имело ужасную репутацию. Знатные и богатые семьи отправляли туда в наказание своих сыновей-распутников, которые вели себя настолько возмутительно, что их подвергали монашеской дисциплине и даже пороли. В отличие от заключения в Бастилии, которое могло укрепить престиж преследуемых писателей, стать узником Сен-Лазара означало получить клеймо позора. С Бомарше, которому тогда было уже 53 года, обращались как со своенравным подростком. Он пробыл там всего четыре дня, его – вопреки слухам – не пороли, но драматург чувствовал себя униженным: он был настолько подавлен позором, что заперся в своей спальне и отказывался принимать посетителей. Рюо, вхожий в дом Бомарше, сообщал, что тот уволил многих своих слуг, продал лошадей и планировал провести остаток своей жизни в изгнании, вероятно в Швейцарии[529].

Парижане без конца судачили о причинах опалы Бомарше. Нувеллисты и зарубежная пресса подробно сообщали обо всех составляющих этого дела, поскольку, как писала «Амстердамская газета», «все касающееся этого выдающегося человека является предметом разговоров при дворе и в городе»[530]. Сторонники Бомарше пытались выразить ему поддержку, однако он ее не принял, а публика в целом не перешла на его сторону. Бомарше отнюдь не был тем человеком, который мог вызывать сочувствие как жертва произвола власти, и стал объектом насмешек в песнях и эпиграммах. В них подчеркивалось, что за свои непристойности Бомарше получил то, что заслужил, – хорошую взбучку. На карикатурах, которые быстро расходились по цене 6 ливров, он изображался с голым задом, по которому хлестал розгами монах из ордена св. Лазаря. Та же тема развивалась в чрезвычайно популярной песне на мотив арии Фигаро:

На протяжении нескольких недель Бомарше оставался в одиночестве, пребывая, по его собственному утверждению, в добровольном заточении. В открытом письме одному из своих сторонников он заявил, что не покинет свою резиденцию до тех пор, пока король не признает его невиновность. Ходили слухи, что Бомарше хочет получить компенсацию в виде назначения на какую-то должность при дворе. В последующих слухах утверждалось, что Людовик посмеялся над этой идеей и отказался что-либо предпринять для облегчения позора, обрушившегося на Бомарше, которого он всегда презирал[532].

В конце концов Бомарше получил определенную «компенсацию» от Версаля и возобновил свою театральную деятельность, сначала создав либретто к опере Антонио Сальери Tarare («Тарар»), имевшей успех в 1787 году, а затем написав пьесу La Mère coupable («Влюбленная мать, или Второй Тартюф»), которая провалилась в 1792 году. Однако вернуть симпатии публики он так и не смог. Как мы увидим ниже, репутация Бомарше пострадала из‑за биржевых спекуляций и участия в политизированном бракоразводном процессе – деле Корнмана. «Женитьба Фигаро» продолжала радовать публику вплоть до 1787 года, но ее dénouement (развязка) обернулась катастрофой для Бомарше как фигуры, находившейся в центре внимания публики. Он так и не смог полностью оправиться от унижения в Сен-Лазаре. «Женитьба Фигаро» была последним актом веселья в тот момент, когда оппоненты Бомарше, в особенности Мирабо, задавали новый тон публичным дискуссиям. На место смеха приходил гнев, а вместе с ним и моральное негодование. К 1789 году парижане убедились, что песнями дело вовсе не заканчивается.