«Одержимость воздушными шарами, похоже, утихает, – записал Арди в своем дневнике 1 мая 1784 года, – а на смену ей приходит животный магнетизм, изобретенный одним немецким врачом, г-ном Месмером». На деле животный магнетизм, или месмеризм, не просто вытеснил полеты на воздушных шарах из поля внимания парижан – во времена повального увлечения наукой в 1780‑х годах именно эта тема породила больше всего сочинений и дискуссий. Говорить о моде в данном случае было бы несправедливо. Как и увлечение воздушными шарами, интерес к месмеризму демонстрировал нечто более глубокое – решительную трансформацию коллективных представлений о мире, которая набирала силу с начала XVIII века. Парижане воочию увидели то, о чем вещали философы: Разум способен расшифровать законы природы, а Человек может летать. В свою очередь, в учении Месмера утверждалось, что человек может излечивать болезни, и по мере того, как случаев исцеления Месмером становилось все больше, парижане приходили к убеждению, что человек способен на все.

Франц Антон Месмер был венским врачом, который написал диссертацию о влиянии небесных тел на здоровье человека и ввел особую практику лечения с использованием новых методов[478]. Он утверждал, что открыл невидимый флюид, который пронизывает все на свете – пространство, предметы и живых существ. Его сила осуществлялась таким же образом, как магнит притягивает железные опилки, а поскольку флюид действовал на животных, Месмер назвал свою систему животным магнетизмом. Согласно этому учению, человеческое тело, подобно магниту, имеет «полюса», которые направляют поток флюида из внешних источников. Когда свободному течению флюида мешают какие-либо «препятствия», человек заболевает. Устранить эти препятствия можно при помощи умелых прикосновений, которые именовались «магнетизирующими», а затем и «гипнотизирующими», – иногда они вызывали «кризис» или судороги, но восстанавливали «гармонию»[479].

Несмотря на свою экзотическую терминологию, теория Месмера была не более экстравагантной, чем многие научные доктрины, которые восхищали парижан на протяжении всего XVIII века. После того как Ньютон доказал, что все тела притягиваются друг к другу по одному и тому же закону, ученые обнаружили, что невидимые силы действуют повсюду, а обычные люди прилагали все усилия, чтобы совместить эти открытия с устаревшими представлениями о мире. Например, опубликованная в «Парижском ежедневнике» статья об одном из фундаментальных экспериментов Антуана Лавуазье начиналась с указания на древнее поверье, что мир состоит из четырех основных элементов: земли, воздуха, воды и огня. Однако Лавуазье, следуя за Генри Кавендишем и Джозефом Пристли, доказал, что вода является не простой субстанцией, а сочетанием air inflammable («воспламеняющегося воздуха»), который он назвал водородом, и air déphlogistiqué (кислорода)[480]. Таким образом, в статье делался вывод, что первоначальных элементов было не четыре, а три[481].

Как ни трудно было разобраться в науке – кто из читателей «Парижского ежедневника» мог понять, что Лавуазье совершает революцию в химии? – это все равно было захватывающе. Ученые обнаружили невидимые силы, действующие в самом сердце природы. Ньютон, несмотря на свое отвращение к умозрениям, в последнем параграфе Principia («Математических начал натуральной философии»), изданных в 1713 году, рассуждал о «некотором тончайшем эфире, проникающем все сплошные тела и в них содержащемся». Франклин представлял электричество как единый невидимый флюид. Альбрехт фон Галлер открыл невидимый одушевляющий принцип, названный им «раздражимостью». К аналогичному выводу пришел Луиджи Гальвани, экспериментируя с «животным электричеством». Жорж-Луи Леклерк де Бюффон считал, что органическую жизнь определяет незаметная «внутренняя форма» (moule intérieur). А врачи из медицинской школы Монпелье, в частности Теофиль де Бордо и Поль-Жозеф Бартез, понимали здоровье как действие невидимой жизненной силы.

Более популярные авторы, например Этьен-Клод Маривец, М.-А. Туре и Жан-Луи Карра, называли себя преемниками Ньютона и публиковали космологические сочинения, где постулировалось наличие сил, которые движут планетами, но остаются невидимыми для человеческого глаза. Врач-философ Жан-Поль Марат, до того как с головой окунуться во Французскую революцию, выдвинул революционную теорию огня, а Робеспьер прославился как юрист, защищавший использование громоотводов. Все они, как и Месмер, принадлежали к поколению, которое за объяснением любых природных явлений обращалось к науке[482].

Отличие системы Месмера от других заключалось не столько в космологической теории, сколько в ее практическом применении. Месмер устанавливал rapport (связь, контакт) со своими пациентами, проводя руками по их телам, стремясь усилить приток флюида, особенно в тех местах, где они ощущали боль. Одним из чувствительных мест были hypocondres (подреберные зоны) в области живота. Поскольку считалось, что мужчины часто гипнотизируют женщин, эта практика способствовала слухам о соблазнении и делала месмеризм еще более заманчивым для парижан. Тем не менее Месмер аттестовал себя респектабельным и образованным врачом. Он хорошо знал семью Моцарт и, как утверждалось, предоставил свой сад в Вене для первого исполнения оперы Bastien und Bastienne («Бастьен и Бастьенна»), сочиненной Вольфгангом Амадеем в возрасте двенадцати лет. В дальнейшем Моцарт, сохранявший связь с Месмером, включил месмерический эпизод в оперу Così fan tutte («Так поступают все женщины, или Школа влюбленных»).

Появившись в Париже в 1778 году, Месмер поселился в апартаментах на Вандомской площади и вскоре приобрел преданных последователей – пациентов, свидетельствовавших о его успехах в избавлении от всевозможных недугов. Однако к тому времени его лечение уже включало методы, которые быстро приобрели сомнительную славу. Парижан особенно заинтриговал baquet – большой круглый чан, наполненный магнетизированными минералами и водой, закрытый сверху и пронизанный отверстиями, из которых торчали подвижные железные стержни. Пациенты сидели вокруг чана, прикладывая изогнутые концы стержней к тем частям своего тела, в которых испытывали самую острую боль. Считалось, что, впитывая флюид из чана, они передают его друг другу с помощью веревки, которая связывала их вместе, держась за руки и образуя «цепочку». Когда флюид прорывался через «препятствие», у пациента нередко случался «кризис», и тогда Антуан, слуга Месмера, переносил его в «кризисные покои», специальную комнату, пол которой был покрыт матрасами. Несмотря на периодические пронзительные крики, вызванные кризисами, процедуры проходили в спокойной и умиротворенной атмосфере, которую отчасти поддерживала музыка – успокаивающие пьесы, исполняемые на заднем плане пианистом, певцом или мастером игры на стеклянной «гармонике». Последнее устройство состояло из стаканов, в разной степени наполненных водой, которые издавали звуки, когда исполнитель тер их края пальцем. Месмер, утверждавший, что флюид передается с помощью музыки, сам играл на «гармонике», а Моцарт сочинял для нее пьесы.

Хотя Месмер проводил сеансы в закрытом режиме и отказывался разглашать глубочайшие секреты своей науки, информация о его теории и практике просочилась в публику. Все связанное с месмеризмом разжигало любопытство парижан – его экзотические декорации, атрибутика, привкус скандала и открытый бунт против ортодоксальных медицинских практик, которые мало способствовали излечению от болезней, а зачастую их усугубляли, как утверждали скептики со времен Мольера. Теория Месмера могла быть совместима с деизмом, однако он не придавал ей религиозного значения. Он описывал свою доктрину как «науку наук», которая объясняет гравитацию, электричество, минеральный магнетизм, «воспламеняемый воздух» и любые чудеса природы, будоражившие воображение европейцев с XVII века.

Парижане узнавали о месмеризме из сплетен: что именно происходило в «кризисных покоях»? почему пациентов так активно гладили по «подреберью»? – а затем из сообщений о попытках Месмера добиться одобрения своего открытия научными организациями – сначала Академией наук, затем Королевским медицинским обществом и, наконец, медицинским факультетом Парижского университета. Всякий раз Месмеру удавалось привлечь на свою сторону одного-двух человек, но добиться официальных слушаний не получалось, а требования создать комиссию, которая проверила бы положительные результаты его метода, Месмер отклонял. Впрочем, такая проверка зависела от свидетельств пациентов, которые сильно привязались к маэстро, и ее так и не удалось завершить к чьему-либо удовлетворению. Кроме того, Месмер соорудил свой чан для бедняков, но толку от него было мало. Его клиентами были богатые люди, которые платили по 10 луидоров (240 ливров) в месяц – сумму, сопоставимую с заработком неквалифицированного рабочего почти за целый год. Постоянная потребность Месмера в деньгах подпитывала слухи о том, что он был шарлатаном, стремившимся разбогатеть.

Ответы своим критикам Месмер представил в работе Précis historique des faits relatifs au magnétisme animal («Исторический обзор фактов, имеющих отношение к животному магнетизму») (1781), где он изображал себя гуманистом и жертвой научного истеблишмента. Этот текст Месмер написал не сам, поскольку он так и не овладел французским в совершенстве, – скорее всего, автором его был Николя Бергасс, юрист из Лиона, который наиболее рьяно высказывался в поддержку Месмера. На деле же сильный немецкий акцент Месмера придавал весомость его выступлениям перед пациентами в клинике и перед учениками, которым он давал частные уроки. Его теория уже была изложена в более ранней работе, также опубликованной на французском, – Mémoire sur la découverte du magnétisme animal («Заметки об открытии животного магнетизма») (1779). В ней содержалось обобщение системы Месмера в 27 тезисах, которые выглядели столь же убедительно, как и многие научно-популярные трактаты того времени. В то же время Месмер утверждал, что не раскрывает более глубокие истины, лежавшие в основе этих положений. Общество, пояснял он в «Кратком изложении», еще не готово к тому, чтобы о них узнать, к тому же их непросто выразить словами. По утверждению Месмера, он впитал эти истины непосредственно из природы, когда на три месяца уединился в пасторальной обстановке. Вдали от людей, в окружении лесов и полей, он взрастил в себе возвышенное ощущение соприкосновения с высшей реальностью: «О, природа, – восклицал я, погружаясь в этот экстаз, – чего же ты хочешь от меня?»

Обращаясь к читателям, склонным к руссоистской sensiblerie (чувствительности), Месмер утверждал, что строит свою науку на прочном эмпирическом фундаменте, о чем свидетельствуют списки пациентов, которых он вылечил[483]. Эти методы лечения, о которых сообщалось в памфлетах и газетных статьях, привлекали все большее внимание, особенно после того, как Месмер обратил в свою веру известного врача медицинского факультета Шарля Делона. Последний пытался убедить коллег, что Месмер произвел революцию в медицинской науке. Не сумев склонить их на свою сторону в ходе нескольких жарких факультетских заседаний, он предложил им соревнование: каждая сторона должна попытаться вылечить 12 пациентов, выбранных по жребию, после чего победитель установит стандарты медицинской практики для всей страны. Однако факультет проголосовал за исключение Делона и после нескольких встреч и продолжительных переговоров выдвинул ультиматум: он должен подписать клятву верности ортодоксальной медицине или будет вычеркнут из числа ее последователей. «Подпиши или будешь исключен» – эту фразу передавали из уст в уста нувеллисты, поскольку теперь месмеризм был новостью, а раскол среди ведущих врачей Парижа – событием, которое привлекало внимание публики.

В сентябре 1779 года 28 врачей, сочувствовавших Делону, сдались и подписали бумагу, но Делон остался верен месмеризму. У него была собственная процветающая месмерическая практика, и в 1780 году он опубликовал книгу Observations sur le magnétisme animal («Наблюдения за животным магнетизмом»), в которой представил публике грамотное описание секретов Месмера и тех странностей, которые, по слухам, происходили за закрытыми дверями его клиники. Но Месмер отрицал, что Делон имел верное представление о животном магнетизме, и отказался признать его еще одним лидером этого направления. Они поссорились, помирились, снова поссорились и, наконец, разорвали отношения в 1783 году.

Тем временем группа пациентов Месмера решила обеспечить его финансовую независимость и углубить свои знания о его доктрине, создав напоминающую масонскую ложу ассоциацию под названием Société de l’harmonie universelle (Общество всеобщей гармонии). Количество ее членов было ограничено сотней человек, причем все должны были поклясться хранить тайну. В обмен на разъяснение глубинных истин, которые Месмер скрыл от публики (и, по его утверждению, от Делона), каждый из них должен был заплатить взнос в 10 луидоров. Эти деньги предназначались для того, чтобы Месмер мог давать уроки и продолжать свою практику в роскошном особняке де Куаньи на улице Кок-Эрон.

Основателями месмерического общества весной 1781 года выступили Бергасс и Гийом Корнман, банкир из Страсбурга, и вскоре его ряды пополнились богатыми и влиятельными адептами, включая Лафайета и двух членов Парижского парламента – Жан-Жака Дюваля д’Эпремениля и Адриана Дюпора. Несмотря на ограничения по численности, состав Общества всеобщей гармонии увеличился до 430 членов. С десяток отделений общества появилось в провинциях, и многие из их членов, надлежащим образом обученные теории и практике месмеризма, создали собственные методы лечения болезней. В апреле 1784 года «Тайные заметки» сообщали: «Мужчины, женщины, дети – всех увлекла магнетизация»[484]. Движение распространилось по всей Франции и в других странах, даже в Америке, где Лафайет во время своей поездки проповедовал его в Американском философском обществе и безуспешно пытался обратить Вашингтона в свою веру.

Успех месмеризма был основан прежде всего на полемике, которая велась вокруг него. Любая информация, в которой якобы раскрывались тайны Месмера, и любой конфликт с внешними силами вызывали интерес у публики. Появились соответствующие памфлеты, причем их было больше, чем на какую-либо другую тему до политического кризиса 1788–1789 годов, за исключением переворота Мопу. В одном обзоре, выполненном в 1787 году, выяснилось, что таких сочинений было уже больше двух сотен, – достоверная оценка, если учесть, что в одной нынешней подборке, находящейся в Национальной библиотеке Франции, насчитывается 166 произведений о месмеризме, от коротких брошюр до объемных трактатов[485]. Тематика, связанная с месмеризмом, заполонила и прочие разновидности медиа: стихи, песни, иллюстрации, плакаты, сплетни и сцену (месмеризму были посвящены три пьесы). Жан-Франсуа де Лагарп, не испытывавший симпатий к месмеризму, в своем литературном бюллетене описывал его как «эпидемию, охватившую всю Францию». Жак-Анри Мейстер (издатель «Литературной корреспонденции» после Фридриха Мельхиора Гримма), у которого месмеризм также вызывал сомнения, отмечал: «Магнетизм занимает мысли каждого, его чудеса завораживают – и по меньшей мере никто не осмеливается отрицать его существование». С этим соглашались все зарубежные франкоязычные издания. «Сейчас каждый увлечен животным магнетизмом», – писал парижский корреспондент Journal de Bruxelles («Брюссельского ежедневника»), задаваясь вопросом, не станет ли он «вскоре единственным универсальным медицинским средством»[486].

Страсть к месмеризму достигла такого накала, что весной 1784 года в ситуацию решило вмешаться правительство. Власти заказали полномасштабное исследование, порученное четырем выдающимся врачам с медицинского факультета и пяти членам Академии наук, включая известного астронома Жана-Сильвена Байи, Лавуазье и Франклина в качестве председателя комиссии. Узнав о том, что в ходе предшествующих переговоров с научными организациями Месмер проявил несговорчивость, комиссия решила не иметь с ним дела и уделила основное внимание практике Делона, который изъявил полное согласие на сотрудничество. На протяжении пяти месяцев члены комиссии изучали публикации о месмеризме, общались с Делоном под запись и наблюдали за его методами лечения. Сами они ничего не ощущали, когда их подвергали гипнозу, а затем придумали эксперименты для проверки воздействия делоновского гипноза на его наиболее чувствительных пациентов. Следуя инструкциям от комиссии, Делон загипнотизировал одно из пяти деревьев в саду Франклина (считалось, что, подобно месмерическому чану, деревья и обычные предметы могут генерировать гипнотизирующий флюид). Пациент, которого выбрали для участия в эксперименте, ничего не почувствовал, прикоснувшись к загипнотизированному дереву, но потерял сознание рядом с другим, выступавшим в качестве плацебо. Еще одну пациентку попросили выпить воды из пяти стаканов, один из которых был загипнотизирован. Она проглотила заряженную воду без всякого эффекта, а когда выпила стакан обычной воды, забилась в конвульсиях. В докладе комиссии, датированном 11 августа, содержалось яркое описание месмерических практик и делался вывод, что они оказывают мощное воздействие на воображение, но никакого флюида Месмера не существует. Животный магнетизм как наука был бесполезен, а как способ лечения болезней – очень опасен[487].

Это известие обрушилось на Париж в разгар ажиотажа вокруг месмеризма, вызвав тревогу по всей Франции и остальной Европе. В прессе сообщалось, что по Месмеру был нанесен сокрушительный удар, хотя тот отказывался прогибаться. Месмер направил Франклину вызывающее открытое письмо, в котором утверждал, что о его доктрине нельзя судить по ренегатским практикам его ученика Делона, и обратился за справедливостью в Парижский парламент, настаивая на проведении другого расследования с менее предвзятой группой специалистов[488]. Однако поезд ушел, в особенности после того, как выводы комиссии Франклина были подтверждены докладом Société royale de médecine (Королевского медицинского общества), которое провело собственное расследование. Не сумев заручиться поддержкой парламента, Месмер в конце концов вернулся к стратегии, которой придерживался с самого начала, – он обратился к общественному мнению[489].

Однако публика, по-видимому, была в целом убеждена докладом комиссии, который стал бестселлером. Вместе с докладом Королевского медицинского общества он выдержал несколько изданий общим тиражом 80 тысяч экземпляров. Поток толков в кафе, подкрепленный памфлетами, песнями и гравюрами, обернулся против Месмера, которого все чаще высмеивали как шарлатана. 16 ноября в Театре итальянской комедии был показан одноактный комический парад (comédie-parade) под названием Les Docteurs modernes («Новомодные доктора»). Его герой, месмерический врач-мошенник, заявлял своему слуге:

Сначала в этой пьесе была представлена любовная история, наполненная шуточными песнями (vaudevilles), а в кульминационной сцене пациентов выстраивали в «цепочку» вокруг чана, а затем удаляли в «кризисные покои» за кулисами. Последователи Месмера пытались сорвать представление, свистя и бросая с балкона брошюры, но спектакль был показан 26 раз – огромный успех для такого легкого фарса[490].

Месмеризм еще сильнее сдал позиции в ноябре 1784 года, когда в Обществе всеобщей гармонии случился раскол. Бергасс, Корнман и д’Эпремениль потребовали пересмотра устава организации, с тем чтобы обнародовать доктрину Месмера целиком. Тот отказался и в мае 1785 года созвал общее собрание своих последователей, которое проголосовало за то, чтобы предоставить Месмеру абсолютный контроль над движением и сохранить в тайне его учение. А пока он продолжал править из резиденции де Куаньи, сторонники Бергасса перебрались в дом Корнмана, где продолжали встречаться в качестве неформальной дискуссионной группы и все больше вовлекались в политику, поскольку «деспотизм» официальных структур продемонстрировал им множество препятствий для гармонии внутри политического организма.

К концу 1784 года месмеризм, казалось, утратил силу. Однако в апреле 1785 года в «Тайных заметках» утверждалось, что он стал «модным, как никогда» благодаря одному открытию, которое произвело революцию в его практике[491]. Гипнотизируя больных крестьян в своем загородном поместье в Бюзанси близ Суассона, А.-М.-Ж. де Шастене, маркиз де Пюисегюр, к своему удивлению обнаружил, что некий молодой пастух погрузился в нечто вроде глубокого сна и автоматически выполнял его команды. Благодаря возникшей между ними сильной «связи» (rapport) юноша подчинялся воле Пюисегюра, но ничего не помнил после того, как пришел в сознание.

Известие об этом «искусственном сомнамбулизме», который позже стали называть гипнотизмом, произвело сенсацию в Париже, где Пюисегюр провел несколько демонстраций. Сам Месмер не погружал своих пациентов в такое состояние, однако Пюисегюр утверждал, что он был всего лишь правоверным месмеристом, который научился вызывать особый вид «кризиса». После того как маркиз обучил своей технике других лиц, она быстро распространилась по сети месмеристов[492].

К концу столетия эти практики начали проникать в оккультные движения, которые в дальнейшем дали о себе знать в творчестве таких романтиков, как Виктор Гюго и Э. Т. А. Гофман. Однако в 1780‑х годах месмеризм, включая его сомнамбулическую разновидность, привлекал внимание парижан как новая разновидность науки. Защитники Месмера попытались парировать удар комиссии Франклина, обратившись к философам, выдвигавшим идеи, схожие с представлениями их учителя. В одном из списков предшественников Месмера были перечислены «Лейбниц, Юм, Ньютон, Декарт, Ламетри, Бонне, Дидро, Мопертюи, Робине, Гельвеций, Кондильяк, Вольтер, Ж.-Ж. Руссо, Бюффон, Марат, Бертолон»[493]. Один остроумный антимесмерист перечислил череду интеллектуальных законодателей моды в стихотворении, где присутствовал аналогичный контекст:

Вне зависимости от того, прославлялся месмеризм или подвергался осмеянию, он был частью той общественной атмосферы, которая в значительной степени была сформирована Просвещением.

Дабы усвоить это представление о мире, парижанам не требовалось становиться последователями философских течений. Они черпали научные сведения из сообщений о новых захватывающих открытиях и изобретениях, которые были столь же экстравагантными, как месмерические чаны. 8 декабря 1783 года «Парижский ежедневник» сообщил, что некий Д. открыл новый принцип, который позволит ходить по воде. В его основе лежал механизм рикошета: утверждалось, что ходить по воде можно точно так же, как камни прыгают по поверхности реки. В случае, если парижане соберут по подписке 200 луидоров, Д. обещал пройтись по Сене в первый день следующего года в «эластичных сабо» – особой обуви собственного изобретения. Деньги были собраны тотчас, причем в список подписчиков, который был опубликован в «Парижском ежедневнике», вошли многие известные личности, в частности Лафайет, который сделал один из самых крупных взносов. Но за несколько дней до конца 1783 года издание уведомило, что и обувь, и само учение Д. оказались «уткой». Несмотря на это было заявлено, что собранные средства будут пожертвованы на благотворительность, а вскоре в «Парижском ежедневнике» было опубликовано письмо о методе вѝдения в темноте, предложенном группой энтузиастов-аэронавтов, которые верили в родство «никталопов, гидрофобов, сомнамбул и водных ведьмаков»[495].

Чудеса, связанные с водой, занимали особое место в новомодных тенденциях. Например, крестьянин из Дофине по имени Бартелеми Блетон с помощью чудодейственной палки устанавливал местоположение подземных водотоков, причем настолько в этом преуспел, что многие парижане поверили, будто он наткнулся на новую технологию. В публикации «Парижского ежедневника», посвященной его способности проследить подземную систему водоснабжения, питавшую фонтаны Люксембургского сада, делался вывод, что Блетон продемонстрировал существование «земного электричества»[496]. Само электричество постоянно представало перед парижанами и как забава в виде напоминавших магию опытов, и как научный принцип, способный излечивать болезни. Комиссия медицинского факультета утверждала, что Николя-Филипп Ледрю, самый известный парижский маг-физик, вылечил с помощью электрошока 13 эпилептиков. Электричество в его понимании было «универсальным флюидом, душой мира и принципом всего движения»[497].

Помимо этих широко разрекламированных открытий, периодические издания постоянно сообщали об изобретениях, основанных на новейших научных принципах: летательных аппаратах, подводных лодках, роботе, играющем в шахматы, клавишном пульте, который может воспроизводить речь, безотказном огнетушителе, неугасимой зажигательной бомбе, жидкости, которая останавливает любые кровотечения, телескопе, который обнаруживает небольшие объекты на Луне, вечном двигателе, способном бесконечно долго перемалывать зерно, и о некоем подобии телеграфа, передающего сообщения на большие расстояния. «Каждый день рождается новое изобретение», – отмечал парижский корреспондент «Нижнерейнского вестника». Ему вторили «Тайные заметки»: «Мы живем в век изобретений»[498]. Эта идея, поначалу распространявшаяся лишь в специализированных изданиях наподобие «Физического журнала», заполонила популярную периодику наподобие «Литературного ежегодника», где провозглашалось: «Нас окружают чудеса. Гений повсюду, он покоряет природу и ее стихии»[499]. А в Almanach des muses («Альманахе муз») печаталось множество стихов о силе человеческого разума:

В 1780‑х годах парижане жили в мире удивительных невидимых сил, которые только и ждали, чтобы их открыли и использовали на благо человечества. Человек, покоривший воздух, точно так же завоевывал власть над болезнями, а вскоре должен был контролировать всю природу. Силе его разума не было предела. Накануне революции многие были убеждены, что возможно все.