Когда 10 мая 1774 года Людовик XV скончался в возрасте 64 лет, парижане были рады его уходу. По меркам церковных обрядов, умер он «достойно», о чем говорилось и в новостных сообщениях, доходивших до столицы. Хотя королю потребовалась помощь, чтобы перед смертью открыть рот и проглотить облатку, он причастился и получил отпущение грехов впервые почти за три десятилетия. Grand aumonier (великий капеллан), проводивший последние обряды, сообщил, что Людовик выразил сожаление по поводу «недостойного поведения, которое он демонстрировал своему народу»[338]. Однако на людей это не произвело впечатления. Арди отмечал «безразличие» парижан – по контрасту с их смятением, когда в 1744 году король заболел в Меце, и ужасом при попытке убийства короля Дамьеном в 1757 году. Каноник собора Парижской Богоматери подсчитал, что в 1744 году парижане заказали и оплатили 6000 месс за выздоровление короля, в 1757 году – 600 месс, а в 1774 году – только три[339].

Несмотря на то что парижане не проявляли особой привязанности к королю, они понимали, что его смерть была судьбоносным событием, и следили за агонией Людовика по печатным бюллетеням, которые дважды в день вывешивались на входной двери ратуши и перед магазинами в разных районах. Первоначально болезнь короля выглядела как сильное расстройство пищеварения, однако 30 апреля появилось сообщение, что Людовик серьезно заболел оспой. С этого момента бюллетени в мельчайших подробностях информировали парижан о ходе болезни: о появлении гнойничков, температуре тела короля, его пульсе, консистенции его мочи, а также об использовании кровопускающих средств и vésicatoires («шпанской мушки»). В тот же день, 30 апреля, зазвонили два больших колокола собора Парижской Богоматери, возвещая о критическом моменте болезни. Духовенство было созвано для произнесения непрерывных молитв в течение 40 часов. Была открыта гробница св. Женевьевы, покровительницы Парижа. Все театры закрылись, в ресторанах запрещена любая музыка. По кафе и общественным садам рыскали шпики, и многих людей тогда арестовали за непочтительные высказывания. Один человек был заключен в тюрьму после того, как в ответ на слова своего приятеля о том, что король умирает, сказал: «Какое мне до этого дело? Хуже, чем сейчас, уже быть не может»[340].

Парижане недоумевали: как Людовик мог подхватить оспу? К 9 мая ответ на этот вопрос распространился в виде шокирующих on dits (слухов). Якобы королевские сводники при содействии мадам Дюбарри наткнулись на прелестную шестнадцатилетнюю крестьянскую девушку, отмыли ее от грязи, облачили в изысканные наряды и представили королю. Но никто не знал, что эта девушка была больна оспой – на следующий день после встречи с Людовиком она слегла и умерла три дня спустя[341].

После смерти короля часто звучал еще один вопрос: что будет с мадам Дюбарри? В первые дни болезни короля она находилась рядом с ним, но, когда Людовик понял, что дни его, скорее всего, сочтены и придется совершить соборование, он указал фаворитке на дверь. В Париже распространялось несколько версий их расставания, которые указывали на желание Людовика избежать повторения скандала, последовавшего за его болезнью в Меце, когда он совершил последние обряды, расстался со своей любовницей мадам де Шатору, а затем, после выздоровления, сошелся с ней снова. Согласно самому простому сообщению, Людовик сказал Дюбарри: «Мадам, нам пора расстаться»[342]. Вместе с герцогиней д’Эгийон она уехала в принадлежавшее последней поместье в Рюэе, в 10,5 мили к западу от Парижа. Новый король Людовик XVI вскоре после своего восшествия на престол сослал Дюбарри в аббатство Дюпон-о-Дам в Бри, а три года спустя ей было разрешено поселиться в своем замке в Лувесьене.

12 мая тело Людовика было под простым конвоем доставлено в двойном свинцовом гробу (чтобы предотвратить заражение от разлагающегося трупа) в королевскую усыпальницу в Сен-Дени. И пока в соборе Парижской Богоматери служили торжественную мессу за упокой его души, парижане выражали свое недовольство в разговорах и обменивались эпиграммами. Вот одна из них:

Дофин вместе с членами августейшей семьи и высшими должностными лицами монархии держался на безопасном расстоянии от умирающего короля. Как только стало известно, что Людовик XV скончался, все, кто окружал двадцатилетнего дофина, который мгновенно стал Людовиком XVI, опустились на колени и стали обращаться к нему «сир» и «ваше величество». Новый король отказался встречаться с действующими министрами. Вместо этого он уехал из Версаля в замок Шуази, где собирался уединиться на несколько недель, обдумывая планы для своего нового правительства. Когда он уезжал вместе с новоиспеченной королевой, толпа на улице кричала: «Да здравствует король!» Все произошло с такой головокружительной быстротой, что парижанам было трудно сориентироваться. После 59-летнего правления Людовика XV они ожидали больших перемен, но какими они будут?

Первые сообщения, поступившие из Шуази, вселяли большие надежды, хотя и касались незначительных вопросов. Людовик объявил, что хочет устроить простые, пусть и обильные обеды за одним столом со своей семьей. Он намеревался резко уменьшить расходы королевского двора и начал с того, что сократил количество лошадей в своих конюшнях с 6000 до 800. Количество собак в замке Ла-Мюэтт изменилось незначительно – с 138 до 100, но численность экипажей, следовавших за королевской охотой, снизилась с 20 до двух. Новый монарх был известен своей безукоризненной набожностью, поэтому парижане рассчитывали, что больше не услышат историй о королевских любовницах. О судьбе министров, которые достались ему в наследство от предшественника, они могли только догадываться, хотя одно сообщение наводило на определенные мысли. Через три дня после смерти Людовика XV новый король объявил, что назначит своим главным советником графа де Морепа. В письме к Морепа, которое вскоре было распространено в Париже, звучало следующее объяснение: «Я король; этот статус налагает множество обязательств, но мне всего двадцать лет, и я не обладаю необходимыми мне познаниями… Уверенность в вашей честности и глубоком знании дел подсказывает, что мне следует обратиться за помощью к вашим советам»[344]. Морепа в тот момент было 73 года. С тех пор как Людовик XV отправил его в отставку в 1749 году, он жил в изгнании и еще помнил последние годы правления Людовика XIV, когда он получил свою первую должность в правительстве[345]. Что бы ни случилось дальше с триумвиратом министров (Мопу, Терре и д’Эгийоном), парламентом и огромным долгом, парижане убеждали себя, что бояться каких-либо внезапных или резких перемен не нужно.

В действительности же люди наслаждались кратким промежутком оптимизма, а то и эйфории, поскольку новая власть обещала стать полной противоположностью всему, что вызывало презрение при дворе Людовика XV. Ожидалось, что правительство будет привержено добродетели, бережливости и благосостоянию народа. Короля, в отличие от его предшественника, станут называть «Людовиком Желанным» или «Людовиком Строгим»[346], а злоупотребление властью будет устранено. В сообщении «Тайных заметок» о реакции на смерть Людовика XV отмечалось: «Похоже, что простые люди воспринимают эту ситуацию как момент, когда они могут отмстить за все бедствия, которые им пришлось пережить», – а затем приводилась такая эпитафия покойному королю, который горит в аду за манипулирование ценами на хлеб:

Арди приводит еще несколько стихотворений на ту же тему:

Напротив, Людовик XVI в тогдашних стихах ассоциировался с нравственностью и процветанием:

Однако, несмотря на приподнятое настроение, парижан по-прежнему смущали противоречивые слухи о переменах в правительстве, так что люди не выражали единодушной поддержки новым королю и королеве. Выехав из Шуази в замок Ла-Мюэтт, августейшая чета намеренно проследовала через Париж, где ее встретили громкие крики «Да здравствуют король и королева!». Но когда пару месяцев спустя Мария-Антуанетта появилась в Париже, ее встретили гробовым молчанием, а кто-то из публики выкрикнул: «Да здравствует король – но только если хлеб подешевеет». Людовик XVI уже объявил о намерении снизить цены на хлеб, однако они все равно выросли. Когда король и королева посетили столицу 25 июля, парижане вновь хранили молчание[349]. Интенсивность выкриков «Да здравствует король!» сигнализировала о степени восторженного отношения к монарху, а молчание воспринималось как показатель недовольства. На похоронах Людовика XV в Сен-Дени епископ Сенезский в своей проповеди довольно недипломатично заметил: «Молчание народа – позор королей»[350]. Людовик XVI еще не сделал ничего, что могло бы оскорбить парижан, но цены на хлеб продолжали расти. Первого августа, направляясь в Компьень, король, подобно своему предшественнику, не стал заезжать в Париж[351].

Неуверенность в будущем правительства усугубляла недоумение парижан. Согласно различным сообщениям, Людовик XVI ограничивался лишь ежедневными совещаниями с Морепа, а на первом заседании Королевского совета 21 мая ничего не сказал о том, кому из министров отдает предпочтение. Мопу и Терре продолжали руководить правительством, а нувеллисты тем временем распространяли противоречивые слухи. В июле толки и неразбериха достигли такого масштаба, что генерал-лейтенант полиции распорядился, чтобы во всех кафе в Париже и окрестностях были прекращены разговоры о старом и новом составах парламента, прежнем и нынешнем королях, министрах и собственно о полиции[352]. К тому времени д’Эгийон ушел с поста министра иностранных дел – на смену ему был назначен Шарль Гравье, граф де Вержен, – однако два других участника триумвирата удерживались у власти до 24–25 августа, когда после трехмесячных колебаний Людовик отправил их в отставку.

По утверждению Арди, эта новость появилась в письмах от двора, взволновав «добропорядочных граждан, истинных патриотов», которые восприняли ее как знак того, что новый политический порядок наконец наступил[353]. По традиции парижане отмечали это событие карнавальным разгулом по всему городу. Толпы людей запускали фейерверки и жгли костры возле Дворца правосудия. Соломенное чучело Мопу было подожжено перед домом канцлера недалеко от Вандомской площади, хотя сам он к тому моменту уже отправился в ссылку, преследуемый толпой, которая забрасывала его карету камнями и грязью. 27 августа на площади Дофина и в нескольких местах вдоль набережной Сены были сожжены другие соломенные чучела, изображавшие судей парламента Мопу. На следующий день толпа из 12 тысяч человек собралась на площади Св. Женевьевы, где состоялся бутафорский суд с последующим колесованием и повешением над манекенами, облаченными в костюмы Мопу и Терре. Такие же соломенные фигуры пронесли в гробу, за которым следовал манекен государственного палача, в квартале Сент-Антуан в сопровождении 10 тысяч зрителей. После «колесования» эти чучела также были повешены. Два дня спустя большая группа гуляк на площади Дофина совершила «суд» над еще одной соломенной фигурой Мопу, которая была сожжена, а пепел ее был развеян. Первого сентября на Новом мосту еще более многочисленная толпа попыталась сжечь искусно сделанный манекен Мопу – соломенное тело, облаченное в мантию, с восковой головой в парике, – но отряд из 600 солдат, размахивавших саблями, не допустил этой акции, перекрыв мост. Заключительная бурлескная церемония состоялась поздно вечером 12 сентября, когда два десятка подмастерьев-ювелиров, одетых в черные траурные одежды, с факелами в руках, устроили инсценировку похорон чучела Терре на площади Дофина[354].

Казалось, что парижане довольны правительством, пришедшим на смену триумвирату. Новым генеральным контролером финансов был назначен Анн-Робер-Жак Тюрго – интендант Лиможа, один из авторов «Энциклопедии» и сторонник свободной торговли. Хранителем печати (фактическим главой судебной власти, поскольку Мопу отказался сложить полномочия канцлера, ведь на эту должность назначали пожизненно) стал Арман-Тома Гю де Миромениль – первый председатель (premier président) непокорного парламента Руана, упраздненного Мопу. Несколько позже министром королевского двора, в чьей зоне ответственности находился надзор за Парижем, был назначен Мальзерб. Его ремонстрации от имени Высшего податного суда уже заслужили восхищение парижан, а вскоре он сделал все возможное, чтобы отказаться от использования lettres de cachet (внесудебных королевских распоряжений). Тюрго получил особенно теплый прием у публики. Среди «философов» первым, кто вознес ему хвалу, был Вольтер; физиократы приветствовали Тюрго как одного из представителей своей школы; в сочинении Épître en vers à M. Turgot («Послание в стихах г-ну Тюрго») он был назван героем-гуманистом, а в памфлете Lettre de M. Terray, ex-contrôleur général à M. Turgot, ministre des finances («Письмо г-на Терре, бывшего генерального контролера, г-ну Тюрго, министру финансов»), которое преподносилось как продолжение «Тайной переписки» Мопу и Соруэ, его прославляли как противоположность всему, что вызывало ненависть в фигуре Терре[355].

Однако проблема парламента сохранялась. К апрелю 1773 года, через три года после переворота, совершенного Мопу, парижане смирились с тем, что сформированный им парламент, вероятно, будет существовать бесконечно, и после смерти Людовика XV не предполагали, что он будет распущен. 15 августа 1774 года, во время празднования Успения Пресвятой Богородицы, магистраты, назначенные Мопу, совершили шествие по Парижу в красных одеяниях, с высоко поднятыми головами, как будто они собирались оставаться на своих постах пожизненно[356]. Парламент продолжал функционировать в обычном режиме в течение десяти недель после падения Мопу и назначения Тюрго, но 12 ноября король после долгих колебаний вернул прежний парламент. Парижане восприняли это решение благосклонно, но, казалось, больше радовались избавлению от «непоколебимых», чем желали видеть возвращение к власти старого «дворянства мантии». К тому же горожане придерживались противоположных взглядов по многим другим вопросам. По мере перегруппировки фракций в Версале парижские политические cognoscenti (знатоки) отдавали предпочтение различным партиям. Сторонники свободы торговли поддерживали Тюрго, сторонники Шуазеля выступали за возвращение изгнанного министра, а parti dévot (партия «благочестивых») надеялась возродить орден иезуитов, сплотившись вокруг теток короля. Государственный долг по-прежнему оставался угрожающим, а единого мнения относительно стратегии его покрытия не было.

Более того, идеологическое брожение, возникшее во времена правительства Мопу, не исчезло одним махом. Ключевые тексты патриотической оппозиции, в особенности «Ежедневная хроника» и «Тайная переписка», перепечатывались и распространялись еще большими тиражами, чем когда-либо прежде. Появился и ряд новых клеветнических сочинений, дополнявших прежние. Бомарше, как стало известно парижанам, отправился с секретной миссией в Англию – провести переговоры с Морандом, самым известным пасквилянтом в землячестве французских эмигрантов в Лондоне, об уничтожении Mémoires secrets d’une femme publique («Тайных записок одной публичной женщины») – скандальной биографии мадам Дюбарри. Моранду пришлось выплатить огромную сумму отступных, но Бомарше добился, чтобы весь тираж был сожжен. Вернувшись в Париж, Бомарше получил вознаграждение: его гражданские права были восстановлены; кроме того, он выиграл дело против Лаблаша, добившись отмены решения парламента Мопу, и убедил правительство отменить запрет на показ «Севильского цирюльника», который стал хитом «Комеди Франсез».

Однако, несмотря на реабилитацию, которой добился Бомарше, мадам Дюбарри по-прежнему оставалась излюбленной мишенью пасквилянтов, хотя она и удалилась в свой замок в Лувесьене. Нишу, которая пустовала после уничтожения пасквиля Моранда, заполнило непристойное биографическое сочинение Anecdotes secrètes sur Mme la comtesse du Barry («Тайные истории о графине мадам Дюбарри»), где прослеживался ее жизненный путь от борделя до королевского будуара. Этот текст стал главным бестселлером подпольной книжной торговли 1770‑х годов, а кроме того, появился еще один бестселлер – Vie privée de Louis XV («Частная жизнь Людовика XV»), скандальная и остроумно изложенная история всего его правления в четырех томах. Такие сочинения жадно поглощались публикой, а полиция делала все возможное, чтобы они не доходили до читателей, поскольку и через продолжительное время после смерти Людовика XV эти тексты распространяли крамольные идеи. Поношение покойного короля, безусловно, делало Людовика XVI святым в сравнении с его дедом, а самые экстравагантные эпизоды подобных сочинений искушенные читатели, вероятно, воспринимали как преувеличение. Однако акцент на разложении двора и деспотизме правительства, который делался в этих пасквилях, способствовал тому, что сама система воспринималась как прогнившая.

В пасквилях настолько часто повторялись одни и те же темы, а их авторы заимствовали материал друг у друга, что они сливались в общую массу, образуя единое литературное пространство. Как уже отмечалось, ключевым повествовательным элементом таких сочинений выступали короткие эпизоды – так называемые анекдоты. В XVIII веке это понятие обозначало события, которые действительно имели место, но не упоминались в общедоступных сообщениях, или, согласно определению Dictionnaire de l’Académie française («Словаря Французской академии»), были некой «тайной составляющей сюжета, о котором умолчали предшествующие историки»[357]. В те времена анекдоты отнюдь не воспринимались ненадежным источником, как мы понимаем их сегодня, – в них видели цельные фрагменты информации, которые можно было изъять от одного текста и включить в другой, как кусочки мозаики. Анекдоты появлялись как сплетни, затем обнаруживались в новостных листках и памфлетах, после чего настолько широко перемещались из одной книги в другую, что закреплялись в коллективной памяти[358].

Признаюсь, что следующее утверждение невозможно доказать, однако я полагаю, что разнообразный политический фольклор возникал вокруг эпизодов, известных огромной массе публики. Например, многие парижане – чуть ли не «весь Париж» – знали анекдот об одном инциденте в «малых апартаментах» Версаля, где Людовик XV любил уединяться с мадам Дюбарри. Король часто развлекался тем, что сам варил себе кофе. Однажды, когда он отвлекся, кофе стал переливаться через край посуды, и мадам Дюбарри крикнула: «Эй! Франция, берегись, твой кофе убегает»[359]. Этот анекдот не требовал комментариев. Наглядно подчеркивая вульгарность королевской любовницы, он запечатлел то, что многие воспринимали как унижение монархии[360]. В еще одном анекдоте Людовик признавался одному из своих приближенных, герцогу де Ноаю, что после близости с мадам Дюбарри он испытывал удовольствие, о котором раньше и не подозревал. «Сир, – отвечал герцог, – дело в том, что вы никогда не бывали в борделе»[361].

А пока пасквили подпитывали представление публики о порочности высших эшелонов власти, философские трактаты ставили под сомнение легитимность системы на теоретическом уровне. 30 июня 1775 года парламент постановил, что государственный палач должен сжечь два анонимных произведения: Catéchisme du citoyen («Катехизис гражданина»), автором которого считается радикально настроенный адвокат Гийом-Жозеф Сэж, и L’Ami des lois («Друг законов»), приписываемое еще одному адвокату, Жаку-Клоду Мартену де Мариво. Эти произведения были опубликованы уже после падения Мопу, но также принадлежали к «патриотической» литературе, которая защищала парламент, выступая против переворота, организованного канцлером. Экземпляры обеих работ действительно были направлены в восстановленный парламент в надежде, что он приветствует такую поддержку. Однако Антуан-Луи Сегье, старший обвинитель парламента, осудил их в своей пламенной речи, а на общем собрании палат эти тексты были объявлены подстрекательским деянием против власти короля[362].

Подобно трактатам Лепэжа и Мея, оба сочинения представляли доводы в пользу ограничения власти короля и указывали на исторические прецеденты, восходящие к народным собраниям франков. В то же время авторы выстраивали свою аргументацию вокруг абстрактных концепций, почерпнутых непосредственно у Руссо. Ссылаясь на отдельные фрагменты его трактата «Об общественном договоре», они утверждали, что именно общественный договор делегирует суверенитет народу, что суверенитет выражается общей волей и категорически не подлежит отчуждению или разделению. Оставаясь носителем законодательной власти, народ возложил на правительство исполнительные функции, и, если правительство нарушает общую волю, оно перестает быть легитимным и даже может быть свергнуто. Король Франции, «администратор», который действует в качестве исполнительной власти и наделен полномочиями французским народом, не может взимать налоги без его согласия. Для этого ему придется созвать Генеральные штаты, которые будут выступать от имени нации точно так же, как древние собрания на Марсовом поле. Сочинение «Друг законов» представляло собой лишь 32-страничную брошюру, однако «Катехизис гражданина» разрабатывал эту аргументацию в рамках полноценного политического трактата, включавшего требования свободы печати и отмены lettres de cachet (ордеров на внесудебные аресты). Автор этого текста с уважением говорил о парламентах как об оплоте против деспотизма, но при этом рассматривал их в качестве ветви исполнительной власти, определяя последнюю как «аристократическую монархию». Напротив, с нацией в «Катехизисе гражданина» отождествлялось третье сословие, а «класс плебеев» заслуживал сочувствия. Этот трактат был посвящен кризису 1771 года, однако в 1788 году он выдержит три переиздания. Его появление сигнализировало о том, что одной из составляющих политических дискуссий стал радикальный руссоизм[363].

Несмотря на то что идеологическая атмосфера оставалась напряженной, новый король воспользовался доброжелательным отношением публики, которое сопутствовало его вступлению на престол. 11 июня 1775 года легитимность Людовика XVI была подтверждена тщательно срежиссированной церемонией коронации в Реймсе, а три дня спустя он прибег к своей чудотворной силе, прикоснувшись к 2400 страдавшим золотухой[364]. Однако защитный покров харизмы не избавил короля от неприятных слухов, которые продолжали бродить по Версалю. В июле 1774 года по Парижу разнеслась весть, что на тарелке короля была оставлена записка с предупреждением: «Сир, остерегайтесь королевы». Утверждалось, что в салфетку Людовика были подложены и другие записки с нападками на королеву. Сплетники приписывали их «заговору», возглавляемому тетками короля, мадам Аделаидой и мадам Луизой[365], и духовными лицами, которые хотели отдалить Людовика от Марии-Антуанетты. Вбивая клин в королевскую чету, они якобы рассчитывали подчинить себе Людовика и создать возможности для возвращения иезуитов, потому и поддерживали скандальные толки о нравственном облике Марии-Антуанетты. Согласно одному слуху, на рассвете ее видели возвращающейся со свидания с любовником, и эта информация легла в основу пасквильного сочинения La Belle Aurore («Прекрасная Аврора»). Сообщалось, что его предполагаемый автор, некий аббат Мерсье, был арестован полицией, а также была обнаружена секретная типография, которая его напечатала[366].

Нет никаких свидетельств того, что эти слухи серьезно подорвали уважение парижан к королеве, однако именно они выступили в качестве первой порции скандальных известий, которые будут преследовать Марию-Антуанетту на протяжении всего правления Людовика XVI. Сам же король, в отличие от своего деда, не пострадал от подобной клеветы, однако в силу его безупречных моральных устоев о нем ходили сплетни противоположного толка: он якобы был неспособен произвести на свет потомство. К концу 1775 года, когда Людовик находился в браке уже пять с половиной лет, но так и не смог стать отцом наследника престола, распространились слухи, что эта проблема связана с дисфункцией королевского полового члена. Утверждалось, что единственной надеждой на появление дофина было хирургическое вмешательство[367].

Впрочем, какое бы беспокойство ни проявлялось о короле, больше всего парижан волновало то, как прокормить свои семьи. 13 сентября 1774 года Тюрго ввел свободную торговлю зерном и не стал вмешиваться, чтобы остановить рост цен на хлеб. Стандартная буханка весом четыре фунта [1,8 килограмма], которая стоила 11 су, подорожала до 13 су 6 денье. Жалобы на это были настолько сильны, что на рынках пришлось выставить дополнительную охрану. Вскоре после коронации Людовика XVI был арестован некий человек, заявивший: «Ну что ж! Церемония состоялась, а хлеб не подешевел! Стало быть, король, вероятно, хочет, чтобы его убили»[368]. К тому же распространялся слух, будто один из самых доверенных слуг короля дал ему несколько откровенных советов относительно настроений народа: «Сир, что бы вы ни делали, – якобы сказал этот человек, – они никогда не будут любить вас, пока хлеб стоит дорого»[369]. Для парижан связь между их чувствами к королю и ценами на хлеб была самоочевидной. Демонстрацией этой зависимости стали émotions populaires (народные волнения) – массовые беспорядки, охватившие значительную часть Франции весной 1775 года, которые вошли в историю под названием Guerre des farines – Мучная война.