К середине 1773 года парижане смирились с тем фактом, что новый парламент утвердился окончательно, хотя, как подчеркивалось в «Ежедневной хронике», Мопу испытывал трудности с подбором судей. Оставалось выяснить, насколько хорошо новоиспеченные магистраты будут выполнять свои обязанности. В июне на пробу публике было представлено дело, которое переросло в судебную тяжбу, ставшую одним из крупнейших процессов XVIII столетия, времени, когда юридические «дела» оказывали сильное влияние на идеологическую атмосферу.

В «деле Гезмана» (Goezman Affair) советник парламента Луи-Валентин Гезман, бывший магистрат Суверенного совета Эльзаса, выступил против драматурга Пьера-Огюстена Карона де Бомарше. К тому времени Бомарше добился небольшого успеха, поставив две пьесы в театре «Комеди Франсез», но еще не стал заметной фигурой в обществе. Когда его имя появлялось в прессе, оно часто вызывало негативную реакцию. 26 февраля 1773 года Бомарше был отправлен в тюрьму Фор-Левек за то, что нарушил распоряжение находиться под домашним арестом после драки с герцогом де Шольном, чью любовницу он соблазнил. В описании этого события в «Тайных заметках» не выражалось симпатии к Бомарше: «Это человек очень наглый… и его не любят»[318].

Хотя каждый день Бомарше позволялось выходить из тюрьмы в сопровождении стража, при столкновении с гораздо более серьезным конфликтом, чем ссора с де Шольном, у него было мало возможностей для маневра. В 1770 году умер богатый покровитель драматурга Жозеф-Парис Дюверне, завещавший бо́льшую часть своего состояния племяннику графу де Лаблашу. Согласно предшествующей договоренности, Дюверне обещал оставить Бомарше 15 тысяч ливров и списать накопившийся у него крупный долг – около 75 тысяч ливров[319]. Де Лаблаш оспорил это соглашение в судебном процессе, который Бомарше выиграл. Но затем де Лаблаш обжаловал решение суда в парламенте Мопу, и Бомарше во время своих вылазок из тюрьмы сделал все возможное, чтобы его позиция по делу была заслушана докладчиком (rapporteur) суда, чья рекомендация определила бы его решение.

Фамилия этого докладчика была Гезман. Впервые он упоминается в «Ежедневной хронике» в числе многих людей, которых Мопу вытащил из нищеты и дал им возможность состояться в жизни, отправляя правосудие (и получая при этом скромное жалованье)[320]. В 1772 году Гезман приобрел репутацию поборника абсолютизма, возглавив усилия парламента по борьбе с антиправительственными памфлетами. Он проводил расследования, руководил облавами на книжные магазины и отправлял подозреваемых в тюрьму[321]. Затем в его руки попало обращение Лаблаша, и 6 апреля 1773 года по рекомендации Гезмана суд вынес решение против Бомарше. Для последнего это фактически означало крах. Чтобы расплатиться с долгами, Бомарше пришлось продать свою загородную резиденцию, покинуть дом в Париже и беспомощно наблюдать из тюрьмы, где он оставался до 8 мая, как кредиторы изымают его мебель и заваливают его новыми счетами.

Пока Бомарше, казалось, был обречен утонуть в долгах, парижане узнали, что он пытается выиграть дело, подкупив Гезмана. Слухи подкреплялись пикантными подробностями. Утверждалось, что сначала Бомарше, действуя через книготорговца по фамилии Леже и жену Гезмана, предложил последнему 50 золотых луидоров (1200 ливров), аккуратно упакованных в сверток. Затем Бомарше якобы удвоил сумму взятки, подарив Гезману еще один сверток луидоров, потом золотые часы, усыпанные бриллиантами, и, наконец, в качестве «вишенки на торте», еще 15 луидоров предполагалось передать секретарю Гезмана. Эти толки стали настолько опасными, что Гезман (возможно, под нажимом своих коллег) выдвинул против Бомарше обвинение в попытке дачи взятки. Леже был арестован, Бомарше и мадам Гезман были вызваны для дачи показаний, и «все», как утверждает Арди, только и говорили о новом судебном процессе, поскольку он давал возможность оценить эффективность действий судей, назначенных Мопу. Были ли они настоящими профессионалами, преисполненными решимости выполнять свой долг, – или же они были еще хуже судей из старого парламента, которые просто набивали карманы подарками (épices)?[322] Тяжба Бомарше превратилась в «дело» (affaire), ведь в судебные разбирательства был втянут сам парламент.

Все лето 1773 года до парижан доходил поток новых слухов. Говорили, что Гезман пытался оправдаться, обвинив свою жену и даже попытавшись заточить ее в монастырь. Также сообщалось, что она вернула Бомарше свертки с луидорами и часы, но оставила себе «дополнительные» 15 луидоров. Согласно утечкам из материалов судебного заседания, допрос мадам Гезман продолжался в течение пяти часов, а в ее показаниях содержалась череда противоречий. В свою очередь, Бомарше якобы отрицал перед судом, что пытался подкупить Гезмана, утверждая, что просто пытался уговорить мадам Гезман, чтобы та убедила мужа дать ему аудиенцию. К сентябрю сбор показаний свидетелей был завершен – оставалось провести их перекрестный допрос в виде «очных ставок», когда свидетели задают вопросы друг другу, после чего суд будет готов вынести решение.

В этот момент Бомарше опубликовал первый из четырех своих «мемуаров» – судебных записок, которые он писал сам, пусть и не будучи юристом. Парижане были наэлектризованы, ведь никогда в истории судебных разбирательств – даже во время дела Каласа – никто не слышал ничего подобного. Бомарше подвергал жесткой критике самого Гезмана, его жену, их сообщников, а следовательно, и всю систему Мопу. Однако его «мемуар» был чем-то большим, чем просто удачным доводом, и его нельзя было рассматривать просто как изложение обстоятельств дела. Это было написанное с несравненным талантом литературное произведение, причем весьма забавное. Мейстер, редко упоминавший судебные процессы или политические события на страницах своей «Литературной корреспонденции» (Correspondance littéraire), считал серию «мемуаров» Бомарше шедевром, который повсюду вызывал «удивление и восхищение»[323]. «Тайные заметки», где прежде Бомарше подвергался критике, прославляли его как превосходного сатирика, а его первый «мемуар» – как произведение, наделавшее «много шума»[324]. Арди отмечал, что текст был напечатан тиражом в 4000 экземпляров, затем немедленно переиздан и с интересом читался всеми[325].

Современники воспринимали «мемуар» Бомарше и его продолжения скорее как четырехактную пьесу или роман в нескольких частях, нежели как фабулу судебного дела. Описывая от первого лица то, что ему пришлось пережить, Бомарше рассказывал о череде бедствий, которые большинство людей повергли бы в отчаяние, однако побудили его быть на высоте положения и с умом расправляться со своими врагами. К сообщникам Гезмана, которые также участвовали в судебном процессе и публиковали собственные пространные записки, Бомарше обращался так, будто речь шла о дуэли: «Ваша очередь, господин Бакулар», «теперь вы, господин Марен», «теперь вы, господин Бертран». Расквитавшись с ними, Бомарше сосредоточился на главной цели – магистрате и мадам Гезман. Чтобы отстаивать свои права в тяжбе против Лаблаша, пояснял Бомарше, ему нужно было попасть на прием к докладчику. Поэтому ему пришлось заплатить 100 луидоров и пробиваться через различных посредников – один сомнительнее другого, – включая лакеев у парадной двери дома Гезманов, которые раз за разом прогоняли его, между тем как время уже поджимало.

Наконец, за два дня до решения суда Бомарше был удостоен краткой аудиенции, перед тем как чета Гезман села ужинать в своем недавно отремонтированном городском особняке. Встреча завершилась безрезультатно, однако Бомарше решил вновь попытать счастье на следующий день, когда мадам Гезман дала понять, что вновь поучаствует в его судьбе в обмен на еще один подарок. Поскольку у Бомарше почти закончились луидоры, он предложил золотые часы, усыпанные бриллиантами, которые доставил Леже. Но даже после этого мадам Гезман настояла, чтобы Бомарше передал еще 15 луидоров в качестве подарка, который она отнесет секретарю своего мужа. Однако, когда Бомарше явился в дом Гезмана, швейцар не пустил его на порог. Бомарше пришлось довольствоваться сообщением, полученным позже через другого посредника: мадам Гезман вернет взятки, если он проиграет дело.

Разумеется, Бомарше проиграл – потому, предполагал он, что Лаблаш, вероятно, смог предложить более щедрую мзду. Тем не менее он получил обратно свои деньги и часы, однако 15 луидоров Бомарше не вернули, и эта сумма стала лейтмотивом трех других его «мемуаров». Секретарь Гезмана уверял, что ему никогда не предлагали этих денег и он в любом случае отказался бы от них. Бомарше утверждал, что мадам Гезман, должно быть, хранила их у себя, однако та отрицала, что получила деньги, и в то же время отказывалась их возвращать. Несмотря на то что 15 луидоров составляли сравнительно небольшую сумму (360 ливров), Бомарше так упорно настаивал на их возвращении, что они стали символом всей жульнической схемы. Эти «пятнадцать луидоров» были разбросаны по всему тексту, написанному Бомарше, и публика повторяла этот рефрен. А поскольку это словосочетание (15 louis) совпадало с именем короля, мишенью получившейся словесной игры выступал парламент Мопу: «Людовик Пятнадцатый его основал – пятнадцать луидоров его уничтожат»[326]. Все это дело, конечно же, выставляло парламент в невыгодном свете, поскольку главной в нем была тема взяточничества, хотя отчасти успех «мемуаров» Бомарше был связан с его мастерством в риторическом хождении по канату. Бомарше составил эти записки, чтобы привлечь на свою сторону общественность, но в то же время они были официальным обращением к парламенту, которому предстояло принять решение по делу, инициированному против Бомарше Гезманом. Таким образом, Бомарше должен был проявить уважение к своим судьям даже несмотря на то, что среди них был его оппонент, и доказать, что мзда, переданная Гезману через его жену, на самом деле не являлась взяткой, поскольку тем самым Бомарше стремился лишь добиться аудиенции, а не повлиять на окончательный вердикт.

Второй «мемуар» появился после «очных ставок», когда стороны имели возможность оспорить показания друг друга. Бомарше направил свои самые резкие выпады против мадам Гезман – и вновь ему удалось сохранить хрупкое равновесие, поскольку он делал вид, что уважает ее как женщину, но в то же время загонял ее в ловушку безвыходных противоречий. Он был сама галантность, она – само смущение, и их противостояние, представленное в виде диалога, превратилось в полнейшую комедию[327].

Для начала Бомарше процитировал первые показания мадам Гезман под присягой, в которых она 16 раз отрицала получение ста луидоров, используя такие формулировки, как «чудовищная ложь» и «отвратительная клевета». Затем он зачитал ее вторые показания, где мадам Гезман сообщила, что Леже оставил для нее луидоры в коробке с букетом цветов, а она хранила их в надежном месте в шкафу. Столкнувшись с очевидным противоречием, она на какое-то время пустилась в бессвязные рассуждения, а затем пояснила, что во время дачи показаний у нее был «критический период», то есть у нее были месячные (хотя в протоколе этого неподобающего термина не было). «Хотите – верьте, хотите – нет, месье, но, по правде говоря, бывают моменты, когда я не знаю, что говорю, когда я ничего не помню; на другой день…» Затем Бомарше добавил сценические ремарки: мадам Гезман перестала смотреть вызывающе и понизила голос, отказавшись от своего оскорбительного тона[328].

Далее Бомарше затронул важнейшую тему о 15 луидорах. Мадам Гезман настаивала, что никогда о них не слышала: «Есть ли смысл предлагать пятнадцать луидоров женщине моего положения? Мне, которая накануне отказалась от сотни!» Но тут она вспомнила, что только что призналась, что получила накануне сотню, и воскликнула: «Ну вот! Конечно, месье, за день до того, как…» (она замолчала, прикусив губу). В этот момент мадам Гезман потеряла самообладание. «Отстаньте, – яростно сказала она, поднимаясь на ноги. – Или я дам вам пощечину… Конечно, я имею какое-то отношение к этим пятнадцати луидорам! А вы своими мерзкими заковыристыми фразочками только пытаетесь сбить меня с толку и вывести из себя; но я, клянусь Богом, больше не произнесу ни слова в ответ»[329].

Спор из‑за 15 луидоров продолжался в том же духе, поскольку мадам Гезман постоянно противоречила сама себе и в конце концов снова прибегла к защите, сославшись на менструацию. Тем временем Бомарше, запутывая ее показания, как истинный джентльмен не уставал восхищаться прекрасным полом и отдавал должное деликатности мадам Гезман, но затем опроверг доводы ее мужа. Гезман убедил Леже написать письмо, скопировав текст, сочиненный самим Гезманом, в котором говорилось, что Леже никогда не передавал взятку мадам Гезман. Однако письмо это было наполнено витиеватыми выражениями, не свойственными Леже, который, по свидетельству его жены, был невеждой (он не смог правильно написать слово signé («подписано»), написав sine перед своим автографом). Позже Леже признался, что Гезман водил его за нос, что его письмо было неправдой и что он действительно передал деньги и часы мадам Гезман. Тем не менее Гезман утверждал, что письмо Леже было подлинным, добавив, что мадам Гезман отвергла взятку «с негодованием и презрением», несмотря на доказательства обратного. Бомарше пришел к выводу, что показания Гезмана были такими же неубедительными, как и показания его жены. Сфальсифицировав доказательства, Гезман обвинил Бомарше во взяточничестве, в то же время отрицая факт получения взятки[330].

Второй «мемуар» Бомарше вызвал у публики еще больший восторг, чем первый. Читатели сочли произведение настолько остроумным и забавным, что едва могли дождаться выхода третьей части и покупали новое издание первой, чтобы собрать всю серию. Наряду с оценкой художественных достоинств текстов Бомарше, читатели признавали, что они наносили серьезный ущерб репутации парламента. Ходили слухи, что несколько магистратов пригрозили уйти в отставку, если Гезман продолжит заседать вместе с ними. Противники Бомарше публиковали собственные «мемуары», но потерпели неудачу. В декабре первые два его «мемуара» в виде пьесы Les proverbes, ou le meilleur n’en vaut rien («Пословицы, или Лучшее ничего не стоит») были представлены перед Людовиком XV, мадам Дюбарри и придворными. Роль Бомарше исполнил Превиль (сценическое имя Пьера-Луи Дюбуса), звезда «Комеди Франсез», а Дюгазон (Жан-Батист-Анри Гурго), известный своими комическими ролями, сыграл мадам Гезман, уморительно извиваясь и гримасничая в момент рассуждений о менструации. Говорили, что король так сильно смеялся, что был вынужден покинуть зал и назначил еще одно представление на следующий день. Сплетники приписывали авторство пьесы самому Бомарше – эта версия представлялась очевидной, поскольку в «мемуарах» содержалось так много диалогов, что их можно было читать как комедию[331].

Третий «мемуар», появившийся 22 декабря, был признан настолько же лучшим, чем второй, насколько второй превосходил первый. В совокупности, утверждал Арди, они представляли собой «литературное произведение, достойное того, чтобы выйти под одной обложкой и оказаться в библиотеках всего мира». Чтение «мемуара» перед большим скоплением публики состоялось в парижском «Кафе де Фуа» – точнее, это был настоящий перформанс, поскольку у чтеца был громкий голос, которым он продекламировал текст длиной 78 страниц[332]. Новое произведение Бомарше вызвало большой ажиотаж, поскольку вдобавок к очередным насмешкам над его врагами (к тому времени они опубликовали против него еще шесть «мемуаров») выяснилось, что Гезман скомпрометировал себя еще одним скандалом. Используя вымышленное имя и адрес, он выступил в качестве крестного отца ребенка, родившегося у жены некоего пекаря, и не выполнил своего обещания оплатить услуги кормилицы. Распространялись слухи, что именно Гезман был отцом ребенка, и в заключительной части третьего «мемуара» Бомарше осудил своего противника, обвинив его в мошенничестве.

В январе 1774 года, когда Гезман, превратившийся из судьи в подсудимого, предстал перед допросом в связи с предъявленным ему обвинением, Бомарше был «любимцем всего города». Парижане чествовали его как «драгоценного гражданина нации» и «спасителя отечества», покупали гравюры с его изображением и героизировали в популярных стихах:

В середине февраля парижане прочли ожидавшийся с нетерпением четвертый «мемуар», который, по оценке «Тайных заметок», оказался самым удачным. Брошюра тиражом в 6000 экземпляров по цене 2 ливра 8 су разошлась за несколько дней[334], а остальные «мемуары» были вновь переизданы. Кроме того, все четыре текста вышли под одной обложкой в виде книг, которые прекрасно раскупались.

В четвертом «мемуаре» присутствовали очередные комические диалоги с мадам Гезман и очередные насмешки Бомарше над его противниками, однако текст приобрел новое звучание. Бомарше писал, что отстаивает свою позицию при помощи «веселости», которая, добавлял он, действительно была главной чертой его характера. И все же дело Гезмана было серьезным не только для Бомарше, но и для всех французов – здесь можно лишь согласиться с его формулировкой: «Мое дело – это дело всех граждан». Тяжба Бомарше привлекла внимание всей нации, которая стала судьей для судей[335]. Бомарше приходилось с уважением относиться к парламенту, которому предстояло вынести решение по обоим делам – по иску Гезмана против Бомарше и по его собственному иску против Гезмана, – однако он использовал свое новое положение, чтобы выставить всю систему в дурном свете.

26 февраля после десяти часов напряженных дискуссий парламент огласил свое решение перед переполненным залом суда. Бомарше и мадам Гезман были приговорены к «порицанию» (blâme), то есть им было вынесено предупреждение, лишавшее их гражданских прав. Для Бомарше это означало утрату нескольких почетных постов и возможности занимать какие-либо государственные должности, а мадам Гезман должна была отдать знаменитые 15 луидоров, которые теперь предназначались на приобретение хлеба для неимущих заключенных. Государственному палачу было предписано разорвать и сжечь «Мемуары» Бомарше за клевету и неуважение к судебной власти. Дело против Гезмана и других лиц было закрыто, фигуранты отделались лишь несколькими небольшими штрафами.

Однако 17 марта парламент осудил Гезмана в рамках отдельного дела, касавшегося его мошеннической роли в качестве крестного отца. Он был отстранен от должности с запретом занимать какие-либо посты в будущем. К тому времени у Гезмана накопилось столько долгов, что кредиторы наложили арест на его мебель, а сам он исчез. Известно, что его отправили в Англию с миссией под вымышленным именем, вероятно, благодаря вмешательству его покровителя, герцога д’Эгийона. Жена Гезмана, которую теперь все знали под прозвищем Мадам Пятнадцать Луидоров, была заточена в монастырь[336].

Бомарше, как мы увидим дальше, также выполнял секретную миссию, которая в конечном счете помогла восстановлению его гражданских прав и отмене решения суда в пользу графа де Лаблаша. Несмотря на то что парламент принял решение не в пользу Бомарше, в глазах публики он оказался победителем и обратил дело против него против самого парламента. В песнях, эпиграммах и афоризмах Бомарше превозносился как герой. В этих словесных свидетельствах отражался и общий подтекст этого дела. Как утверждалось в одном стихотворении, где присутствовала игра со словом blâme (порицание):

Дело Гезмана не привело к падению судебной системы Мопу, но, с точки зрения публики, окончательно уничтожило ее легитимность. Бомарше добился этого результата, используя тактику, доведенную до совершенства Вольтером и воспетую во французской поговорке, с которой мы уже встречались: «Нужно привлечь смех на свою сторону». Бомарше оказался тем, кто смеется последним, хотя в последующие несколько лет смеху самому придется обороняться.