Эдикты, поступавшие в Париж из Версаля как бы свыше, заканчивались фразой, которая печаталась заглавными буквами: CAR TEL EST NOTRE PLAISIR («ИБО ТАКОВА НАША ВОЛЯ») – в абсолютной монархии воля короля являлась законом. Однако при Людовике XVI в начале эдиктов помещались длинные преамбулы, в которых король пояснял цели новой законодательной инициативы и даже обосновывал ее. Преамбула эдикта от 13 сентября 1774 года, устанавливавшего свободную торговлю зерном по всему королевству, была написана Тюрго и воспринималась как небольшой трактат по экономике свободного рынка. Тюрго объяснял, что государственное регулирование выступало барьером для торговли зерном и способствовало росту, а не сокращению дефицита хлеба. Напротив, свободная торговля позволит коммерсантам, преследуя собственные интересы, удовлетворить спрос на зерно там, где он существует, причем гораздо эффективнее, чем это сделали бы полиция и другие представители государства, которые лишь ухудшали ситуацию, пытаясь контролировать цены. Свободная торговля должна была установить справедливые цены, устранить монополию благодаря конкуренции, и все это подтвердило бы приверженность короны «правам собственности и законной свободе». Заявляя, что в основании таких решений лежат «разум и польза», эдикт дистанцировался от представления о законе как о воле короля. Разумеется, это не означало отказа от традиционных представлений, однако эдикт взывал к разуму и отстаивал заявленную в нем позицию так, словно это был памфлет, адресованный публике, а то и, можно сказать, искавший ее похвалы[370].

Эдикт был принят с одобрением: «Лейденская газета» сообщала о бурных аплодисментах, Арди в своем дневнике отмечал, что публика оценила прямоту доводов, представленных в преамбуле, а один нувеллист подчеркивал, что новый тон обращения правительства к гражданам вызывал воодушевление: «В этом эдикте нация с радостью обнаружила слова „собственность“ и „свобода“ – понятия, которые долгое время были исключены из лексикона наших королей»[371]. Рукоплескали и самому Тюрго, сменившему Терре на посту генерального контролера финансов, хотя высшее духовенство и придворная фракция «благочестивых» относились к нему иначе. В этих кругах Тюрго ассоциировался с économistes («экономистами»), как обычно именовали физиократов, поскольку в свое время он активно взаимодействовал с Венсаном де Гурнэ, интендантом коммерции (intendant de commerce), который якобы и придумал лозунг laissez faire, laissez passer, выражающий принцип невмешательства государства в экономику[372]. Собственный опыт Тюрго, много лет бывшего интендантом в Лиможе, также снискал ему репутацию способного и проникнутого гражданственностью администратора, причем Тюрго стоял особняком прежде всего на фоне Терре, которого ненавидели за жесткие меры и пренебрежение позицией общественности. В популярном памфлете Lettre de M. Terray, ex contrôleur général, à M. Turgot, ministre des finances («Письмо г-на Терре, генерального контролера, г-ну Тюрго, министру финансов») содержались воображаемые предложения Терре в адрес Тюрго относительно той политики, которую последнему следовало проводить. Вместо свободной торговли зерном он должен был обложить французов невыносимыми налогами, пояснял вымышленный Терре, поскольку секрет правительства заключается в неограниченном притеснении людей[373].

Хотя авторы памфлетов сводили разницу между двумя составами правительства к персональному противопоставлению их ключевых игроков, хорошо информированные парижане знали, что эдикт Тюрго ознаменовал глубокий политический сдвиг. Аналогичные перемены уже имели место десятилетием ранее. По сути дела, Тюрго восстановил действие эдикта от 25 мая 1763 года, который снимал любые ограничения на внутреннюю торговлю зерном, за исключением снабжения Парижа, где повышение цен на хлеб иногда вызывало такую ярость, что приводило к беспорядкам, которые описывались формулировкой émotions populaires. До того как состоялся радикальный отход от прежних практик, зерно нельзя было беспрепятственно перевозить из провинции в провинцию, а фермеры и мукомолы не могли напрямую влиять на функционирование этого рынка. Всевозможные посредники, вооруженные исключительными привилегиями, заключали специальные соглашения о хранении и поставках зерна и муки; а когда возникала опасность, что цены на хлеб выйдут из-под контроля, вмешивалась полиция, которая реквизировала запасы и ограничивала рост цен[374].

У полиции и простонародья имелись общие представления об этических пределах в ценообразовании. Парижане придерживались расплывчатого мнения о «справедливой цене» и иногда выражали его во время кризисов с помощью taxation populaire – «народного налогообложения», предполагавшего, что толпа совершает набег на пекарни, где люди хватают хлеб и оставляют за него цену, которую считают справедливой, например 2 су за фунт или 8 су за стандартную четырехфунтовую буханку. В данном случае шли в ход моральные, а не экономические доводы, поскольку люди были убеждены, что имеют право на хлеб по доступной цене, а король как отец народа обязан защитить их от голода. Французы не сталкивались с массовой смертью от голода с последних лет правления Людовика XIV, однако бедняки часто испытывали нехватку продовольствия и постоянный страх перед голодом. Основной составляющей их рациона был именно хлеб. Неквалифицированный чернорабочий, когда ему удавалось найти работу, часто получал всего 20 су в день, а у его жены и детей бывали случайные подработки. Каждый день семья из четырех человек обычно съедала две буханки хлеба весом по четыре фунта. Когда во время серьезных кризисов цена одной буханки достигала 15 су и более, таким семьям приходилось голодать[375]. Майский эдикт 1763 года (формально это была королевская декларация, подтвержденная июльским эдиктом 1764 года) был издан после десяти лет хороших урожаев на большей части территории Франции. Он был зарегистрирован Парижским парламентом, хотя и с некоторыми колебаниями, и не вызвал особого противодействия. Однако из‑за плохих урожаев и нехватки продовольствия к январю 1767 года цена четырехфунтовой буханки хлеба в Париже выросла до 13 су, затем в декабре достигла пика в 16 су и не опускалась ниже 13 су вплоть до лета 1769 года. Парижане не бунтовали, однако с неодобрением говорили о «голодном заговоре» с целью монополизировать торговлю зерном и взвинтить цены до тех пор, пока его не удастся продать с огромной прибылью. В отдельных случаях распространители этих «дурных толков» или «порочных рассуждений», как полиция называла такое неодобрительное ворчание, утверждали, что заговор организовали сам король или его министры с целью расплатиться по долгам, накопившимся во время Семилетней войны. На самом же деле правительство заключило контракт с одной компанией на поставку зерна в Париж в кризисной ситуации, однако это соглашение не принесло облегчения, а когда о нем стало известно, это подтвердило подозрения о вовлеченности короны в заговор[376].

Когда Терре стал генеральным контролером, он отменил закон о свободной торговле 1763 года и восстановил прежние полицейские меры, одновременно учредив административный орган (régie) для создания резервных запасов зерна для Парижа. После трех с половиной лет государственных интервенций Тюрго обратил политику Терре вспять, пообещав в эдикте от 13 сентября 1774 года установить «справедливые и естественные цены» на зерно. Однако свободная торговля не только не привела к снижению цен, но и способствовала столь же серьезным их колебаниям, как в 1767–1768 годах. Эти колебания можно в еженедельном, а порой и в ежедневном режиме отслеживать по данным дневника Арди, который полагал, что цены на хлеб имеют принципиальное значение для самого существования menu peuple («мелкого люда» – ремесленников, лавочников и чернорабочих), хотя как солидный буржуа сам он не ощущал угрозы от их роста.

Восьмого марта 1775 года Арди заметил сигнал опасности: цена четырехфунтовой буханки хлеба в Париже, которая в течение последних десяти месяцев оставалась стабильной на уровне 11 су, выросла до 11 су и 6 денье. 15 марта цена увеличилась до 12 су, что вызвало огромное недовольство среди простых людей, которые, как утверждалось, открыто заявляли на рынках: «Что за гнилая власть!» 12 апреля цена выросла до 12 су 6 денье, и «мелкий люд» обвинял в этом правительство, а 15 апреля достигла 13 су. Пекари жаловались, что у них не хватает муки, в то время как простые люди объясняли дефицит правительственным заговором. Дело было в начале периода, который именовался soudure («стык»), когда прошлогодние запасы зерна заканчивались, а новый урожай еще не был собран. 26 апреля цена хлеба выросла до 13 су 6 денье, и в Париже появились сведения, что в нескольких городах вспыхнули «волнения». В Дижоне толпа ворвалась в дом мельника, который, как считалось, держал монополию на зерно. Разгромив его мебель, бунтовщики ворвались на мельницу и захватили все имевшееся в наличии зерно и муку. Сорок участников этой акции были арестованы. В Монтобане цены выросли настолько резко, что интендант приказал крестьянам поставлять товары на местный рынок в нарушение указа Тюрго. А в Реймсе, где 11 июня должна была состояться коронация Людовика XVI, высокие цены спровоцировали такое «брожение», что Арди ожидал переноса церемонии. Этого не произошло, хотя на улицах запестрели подстрекательские плакаты после появления слуха, что король запасается хлебом, чтобы извлечь выгоду из дефицита.

К 1 мая стало известно, что разгул насилия скоро охватит Париж[377]. В Пуантуазе большие толпы грабили суда с зерном, которые доставляли провизию в столицу. Участники беспорядков в Сен-Жермен-ан-Ле выбрасывали муку на улицы в знак неповиновения. А 2 мая началось восстание в Версале с населением в 50 тысяч человек, которое, казалось, угрожает королю. Согласно некоторым сообщениям, Людовик XVI появился на балконе дворца и, не сумев утихомирить толпу, приказал продавать хлеб на местном рынке по 2 су за фунт (по другим версиям, такой приказ был отдан капитаном его стражи).

В восемь утра 3 мая, когда цена четырехфунтовой буханки хлеба достигла 14 су, беспорядки вспыхнули в Париже и быстро распространились на все районы города и предместья. Толпы сметали хлеб с прилавков на всех рынках и носились по улицам, грабя пекарни. При столкновении с каким-либо сопротивлением люди выбивали двери дубинками и ломами. Они захватывали все съестное, хотя и не грабили магазины подчистую, а в отдельных случаях оставляли деньги, исходя из своего представления о справедливой цене – 8 су за четырехфунтовую буханку. Некоторые из бунтовщиков утверждали, что король ввел «народную цену» в размере двух су за фунт, хотя большинство из них просто забирали хлеб и раздавали буханки другим на улице. Помимо примерно тысячи пекарен, бунтовщики врывались в частные дома, где, как они подозревали, хранился хлеб. Арди сообщает, что был вынужден позволить толпе из шести десятков человек осмотреть его погреб, чтобы доказать, что у него нет собственных запасов. Еще одна такая компания конфисковала хлеб в аббатстве Сен-Виктор в Латинском квартале, пообещав заплатить за него позже по 2 су за фунт.

Вопреки слухам о прибытии грабителей из‑за пределов города, эти толпы состояли из парижского «мелкого люда» и включали огромное количество женщин, которые, как заметил один нувеллист, были «в подобных ситуациях опаснее мужчин». Полиция ничего не предпринимала для подавления бунтовщиков, поскольку, как позднее объяснил генерал-лейтенант Ленуар, из Версаля не поступало никаких приказов. Стража продолжала совершать обходы города, не обращая внимания на мародерство и не имея возможности его пресечь, поэтому бунтовщики бродили по Парижу, как им вздумается, и фактически его оккупировали. К полудню нигде нельзя было купить ни буханки хлеба, а Париж, по словам одного нувеллиста, выглядел как город, разграбленный солдатами. Тем не менее этот же источник отмечал, что участники беспорядков отличались «очень веселым поведением», а кровопролития было относительно немного. Мельник на Монмартре отбился от толпы, убив одного человека выстрелом из пистолета, а 23 бунтовщика, как сообщалось, погибли в перестрелке на зернохранилище Корбей в южном пригороде Парижа. Тем не менее, по утверждению аббата де Вери, это восстание, в отличие от предшествующих «волнений», было на удивление ненасильственным: «Это было сплошное веселье для зрителей, незлобивость и жизнерадостность со стороны исполнителей и глупое или преднамеренное бездействие тех, кому было поручено поддерживать общественный порядок»[378].

Тюрго примчался из Версаля и после препирательств с Ленуаром сумел сплотить полицию и вооруженные силы. К концу дня мушкетеры и отряды французской и швейцарской гвардии восстановили порядок. Улицы патрулировали отряды численностью в десять человек с примкнутыми штыками, армейские подразделения охраняли все рынки, а за каждой пекарней закрепили по два солдата. Под арестом оказалось около двух сотен человек. Парижане своими глазами видели, как восьмерых связанных «бунтовщиков» препроводили в тюрьму через площадь Мобер, а три повозки, набитые задержанными, направились в Бастилию. 11 мая два человека – мастер по изготовлению париков и рабочий – были повешены на Гревской площади, оцепленной солдатами, которые держали ее закрытой для публики, чтобы не допустить новых вспышек насилия. Многие парижане считали осужденных козлами отпущения, которыми пожертвовали, чтобы произвести впечатление на общественность, тогда как настоящие зачинщики восстания оставались на свободе. Но кто же были эти истинные виновники?

Этот вопрос горожане обсуждали несколько недель, но так и не пришли к ответу, хотя и сохраняли убежденность, что без какого-то заговора наверняка не обошлось. Эти подозрения подкреплял сам король. В ночь на 3 мая Людовик направил в парламент курьера с распоряжением, воспрещавшим предпринимать какие-либо действия, поскольку он поручил правительству расследовать восстание, «скрытые причины которого мне неведомы»[379]. Тем не менее парламент принял декрет, запрещавший любые сборища и требовавший от короля снизить цены на хлеб до уровня, доступного для народа. Вечером 4 мая печатные копии парламентского декрета были расклеены по всему городу, и обычные люди собирались вместе, чтобы прочитать его текст при свечах. На следующий день эти листки сорвали мушкетеры, повесив вместо них королевский ордонанс противоположного содержания. В нем также объявлялись вне закона сборища, содержалась угроза смертной казнью любому, кто будет препятствовать продаже хлеба, но сохранялась текущая цена, которая достигла уже 13 су 6 денье за четырехфунтовую буханку. Два последующих указа, которые выкрикивались уличными торговцами и вывешивались на перекрестках, подтвердили решимость короля подавлять беспорядки, хотя угроза казнью без суда и следствия была отменена. Эта информационная война, настроившая парламент против короля, была спровоцирована притязанием парламента на осуществление la grande police, то есть высшего надзора, включая право расследовать беспорядки. Тогда Людовик XVI запретил парламенту предпринимать какие-либо подобные действия, 5 мая воспользовавшись своим правом последнего слова при личном присутствии на заседании парламента. По настоянию Тюрго король сменил Ленуара на посту генерал-лейтенанта полиции и продолжил направлять в Париж войска (их количество составило 50 тысяч человек), на что было потрачено, по слухам, 15 миллионов ливров. 16 мая Людовик разослал циркуляр через епископов всем викариям королевства, где прихожан призывали сохранять спокойствие и обещали, что вскоре им будут объявлены шокирующие известия о конкретных лицах, стоявших за восстанием.

Это разоблачение так и не состоялось. Время шло, а цены на хлеб не снижались, и у парижан появлялись всевозможные подозрения. Распространился слух, что заговорщиками руководили принц де Конти, или принц де Конде, или тетки Людовика XVI, мадам Аделаида и мадам Луиза, которые, как было известно, благоволили иезуитам, или Мопу и Терре, или англичане. Заговор иезуитов казался правдоподобным многим наблюдателям, которые полагали, что за ним могут стоять враги Тюрго из числа различных финансистов. Самый экстравагантный слух касался чернокожего наследника престола, якобы рожденного супругой Людовика XV Марией Лещинской (без каких-либо объяснений, почему именно он был чернокожим). Скрываясь за границей, он, как утверждалось, поднял восстание, чтобы подготовить почву для вторжения во Францию и свержения Людовика XVI[380]. Вся эта шумиха представляла собой вариации на тему «голодного заговора», то есть повышение цен на хлеб приписывалось неким заговорщикам, которые хотели спровоцировать беспорядки заодно и для того, чтобы избавиться от Тюрго, – если только он сам не был главным заговорщиком. Более простое объяснение состояло в том, что Тюрго спровоцировал восстание, допустив свободный механизм формирования цен на зерно. Как утверждалось в одном из популярных стихотворений, эта политика свободной торговли привела к обратным результатам:

Тюрго продержался на своем посту еще год, но Мучная война, как стали называть состоявшиеся беспорядки, ослабила его поддержку. Тюрго утратил свои позиции и в правительстве, поскольку его противником стал Морепа, и при дворе, где высшее духовенство объединило его недругов, и среди публики, где прежний энтузиазм по отношению к нему угас, и, наконец, он потерял поддержку Людовика XVI. В то же время и сам король ощущал утрату почтения к себе, а отчасти, возможно, и сакральности, которая сопутствует монархической форме правления. Второго мая, в разгар кризиса, Людовик направил Тюрго, который находился в Париже, пытаясь сдержать восстание, два письма, одно утром, другое днем. Звучали они совершенно не по-королевски. В одном из фрагментов этих писем Людовик заверял Тюрго: «Вы можете рассчитывать на мою твердость». Когда копии писем стали распространяться в Париже, читатели отмечали, что Людовик выражается так, будто он капрал, отчитывающийся перед своим сержантом[382]. А всего за месяц до его коронации на улицах Парижа появились враждебные плакаты следующего содержания:

«Людовик XVI будет коронован одиннадцатого июня и зарезан двенадцатого».

«Если цены на хлеб не снизятся, мы уничтожим короля и всех, в чьих жилах течет кровь Бурбонов».

«Генрих IV был убит, Людовик XV избежал [этого], а Людовик XVI будет зарезан перед коронацией»[383].

Разумеется, эти надписи носили провокационный характер – их не следует воспринимать как точный индикатор общих настроений. Но Мучная война, безусловно, подорвала веру парижан в своего короля, которого они считали ответственным за обеспечение людей доступным хлебом, и уничтожила их приязненное отношение к свободной торговле. Вскоре Тюрго сменил его соперник Жак Неккер – сначала, 22 октября 1776 года, он был назначен на пост Directeur du Trésor Royal (контролера Королевского казначейства), а затем, 29 июня 1777 года, и на должность Directeur général des finances (генерального контролера финансов) (поскольку Неккер был протестантом, официальный статус министра ему не полагался). Незадолго до начала Мучной войны Неккер опубликовал работу под названием Sur la législation et le commerce des grains («О законодательстве и торговле зерном») – длинный, тщательно аргументированный трактат, в котором он высказывался в пользу государственного вмешательства, необходимого для контроля над ценами на хлеб и управления финансами в целом. Книга Неккера была не столь остроумной, как другое критическое высказывание в адрес «экономистов» – Dialogues sur le commerce des bleds («Беседы о торговле зерном») (1770) аббата Фернандо Гальяни, – и не такой страстной, как антифизиократический трактат Линге Du Pain et du bled («О хлебе и зерне») (1774), но имела большой успех и определила стратегию действий на последующие годы правления Людовика XVI. Подобно Терре, Неккер будет управлять страной, погружаясь в сложный государственный механизм, но в то же время, подобно Тюрго, он станет информировать о своей политике публику и добиваться ее поддержки. Удастся ли оздоровить финансы короны за счет прагматичного управления и тщательной коммуникации с общественностью, должно было показать будущее. Тем не менее Неккер успешно начал свою деятельность и поразил парижан, предложив нечто такое, о чем они и мечтать не могли, – государственный бюджет.