После того как Шуазель был устранен, недовольство парижан переключилось на Мопу, которого ненавидели за его жесткий нрав, и Терре, к которому питали отвращение за повышение налогов. Компанию им составил герцог д’Эгийон, назначенный министром иностранных дел 6 июня 1771 года, и на протяжении следующих трех лет памфлетисты, газетчики и «пикейные жилеты» из парижских кафе с неодобрением высказывались по поводу правления этого репрессивного триумвирата. Но за пределами мира кафе большинство людей, как правило, занимались своими делами, не обращая особого внимания на назначения и отставки министров. Чтобы оторвать обывателей от повседневных забот, требовалось крупное событие, и оно случилось 20 января 1771 года, когда Мопу организовал государственный переворот, или, как выражался кое-кто, «революцию».

Проблемы возникли еще в начале 1760‑х годов в Бретани, где провинциальные штаты и парламент Ренна сопротивлялись увеличению налогов, утверждая, что это нарушает автономию провинции. Сопротивление возглавил Ла Шалоте, генеральный прокурор парламента, прославившийся своими сочинениями против иезуитов, однако д’Эгийон, который в то время занимал пост коменданта (commandant) Бретани[266], попытался подчинить парламент. Обострение конфликта породило поток памфлетов. В 1765 году большинство магистратов ушли в отставку. Ла Шалоте, обвиненный в подстрекательстве к мятежу, был отправлен в тюрьму, где создал еще несколько трактатов, написанных зубочисткой, как утверждалось в памфлетах, в которых он изображался мучеником за дело свободы. Другие бретонские магистраты были арестованы, а затем о солидарности с ними заявили парламенты прочих территорий, утверждая, что они являются «классами» некоего единого органа во главе с Парижским парламентом. Именно парижские магистраты раздули пламя. Ремонстрации, эдикты и всевозможные протестные сочинения заполонили Париж и значительную часть Франции[267].

Третьего марта 1766 года Людовик XV объявил, что с него хватит. На заседании Парижского парламента, которое король созвал во Дворце правосудия, он устроил судьям такую выволочку, что это событие стали называть «сеансом бичевания». «Случившееся в моем парламенте Ренна, – заявил Людовик, – не касается других моих парламентов. Я обращался с этим судебным органом так, как это важно для моей власти, и ни перед кем не обязан отчитываться. Только в моем лице сосредоточена верховная власть, только я являюсь источником существования и власти судов, а законодательная власть принадлежит мне одному, без каких-либо подчинения и разделения»[268]. Это заявление было сильнее, чем любое высказывание Людовика XIV об абсолютной власти, звучавшее в разгар эпохи абсолютизма. Парламент и «весь Париж» были застигнуты врасплох. Когда стали распространяться печатные версии этой речи короля, в «Тайных заметках» появился такой комментарий: «Так выглядят принципы деспотизма, установленные с предельной дерзостью в противовес принципам естественного права»[269].

Затем, как это часто бывало в прошлом, король начал лавировать. Он отозвал д’Эгийона из Бретани и восстановил в прежнем статусе парламент Ренна. Однако парламент тут же ополчился на д’Эгийона, обвинив его в злоупотреблении властью. Стремясь защитить свою честь, тот потребовал, чтобы его судил Cour des pairs («Суд равных») – подразделение Парижского парламента, обладавшее юрисдикцией в отношении лиц со статусом пэров. Судебный процесс, который проходил в Версале, вскоре пошел в непредсказуемом направлении. По некоторым свидетельствам, д’Эгийон даже вступил в сговор с двумя членами следственной комиссии (Жаном-Шарлем-Пьером Ленуаром и Шарлем-Александром де Калонном, чиновниками, которые играли решающую роль во время кризисов 1780‑х годов) с целью отравления Ла Шалоте. Наконец, 27 июня 1770 года на заседании под своим председательством (lit de justice) король отменил судебный процесс и запретил дальнейшее обсуждение дела.

Впрочем, парламент не только не подчинился, а еще и продолжал требовать, чтобы д’Эгийон был допрошен. В парламентских декларациях, которые имели широкое хождение среди публики, бросался открытый вызов правительству, что взбудоражило общественное мнение. К декабрю дальнейшая конфронтация привела к появлению слухов, что правительство собирается отправить членов парламента в ссылку или даже уничтожить этот институт. Мопу, теперь стоявший во главе усилий правительства по погашению конфликта, который уже стали называть l’Affaire de Bretagne (Бретонским делом), 7 декабря 1770 года организовал заседание парламента с участием короля, где парламентам было запрещено вести корреспонденцию между собой, заявлять, что все парламенты являются единым целым, и прекращать работу, препятствуя отправлению правосудия. В ответ Парижский парламент принял вызывающую резолюцию и приостановил свои функции, а на распоряжение короля возобновить работу отреагировал категорическим отказом. Работу прекратили и парижские юристы, и общественные настроения настолько накалились, что генерал-лейтенант полиции приказал maîtres de café (управляющим кафе) пресекать разговоры о парламенте среди своих клиентов.

В ночь с 19 на 20 января 1771 года отряды мушкетеров постучались в двери магистратов, большинство из которых уже спали, и вручили им lettre de cachet (чрезвычайные ордера короля) с требованием немедленного ответа на ультиматум монарха: возобновят ли они работу, да или нет? Большинство отказалось. На следующую ночь еще больше мушкетеров, на руках у которых было еще больше подобных документов, отправили 130 магистратов в ссылку. Прочие, включая первого председателя (premier president) парламента[270], были высланы в последующие дни, а занимаемые магистратами должности, которые принадлежали им в качестве особой формы собственности, были объявлены конфискованными. Как утверждал Монтескье, продажа парламентских должностей являлась самой надежной гарантией независимости судебной власти[271] – иными словами, Мопу, вероятно, намеревался разрушить всю судебную систему, начиная с ее высшего органа.

Этот переворот, по утверждению Арди, вызвал волну возмущения по всему Парижу – как среди простолюдинов (les petits), так и среди «больших людей» (les grands)[272]. 24 января Мопу взамен старого состава парламента сформировал новый, который состоял из чиновников, занимавших административные должности – государственных советников (conseillers d’Etat) и докладчиков прошений (maîtres des requêtes). Эта церемония напомнила парижанам военную операцию. Когда Мопу в сопровождении всех министров и членов Королевского совета ехали на сотне экипажей во Дворец правосудия, вдоль улиц стояли строем солдаты. Все входы во дворец также были перекрыты шеренгами солдат, а пока Мопу и его свита направлялись в Большую палату, армейские части, охранники и полицейские агенты, «вооруженные до зубов», сдерживали толпу. Утверждалось, что канцлер, напуганный угрозой бунта, крикнул страже: «Станьте вокруг меня, прижмитесь ко мне». Затем, благополучно усевшись в Большой палате, он потребовал регистрации королевского указа о назначении членов нового парламента, которым предстояло исполнять свои обязанности до тех пор, пока не будут избраны постоянные магистраты. После произнесения нескольких речей кортеж под усиленной охраной удалился, оставив за собой ощущение «запустения в святилище правосудия», по формулировке Арди[273].

Во время первых заседаний нового состава парламента солдаты и полицейские агенты продолжали охранять его от публики, которая толпилась в Большой палате и издевалась над магистратами, комментируя происходящее насмешками и залпами громкого покашливания. Поскольку юристы для рассмотрения дел в парламент не являлись, суд каждый день после выполнения отдельных формальностей распускался. На многих улицах появились плакаты: на одном из них звучала угроза жизни короля, на другом предлагалось заменить его герцогом Орлеанским[274], а также кто-то нарисовал на стене Мопу, болтающегося на виселице. Повсюду распространялись стихи и эпиграммы, сопровождавшиеся пародией на молитву Pater Noster («Отче наш»):

Отче наш, сущий в Версале, да святится имя твое, потрясено царствие твое, воля твоя не исполняется ни на земле, ни на небесах, хлеб наш насущный, который ты отнял у нас, даждь нам днесь, и прости свои парламенты, которые стояли на твоей стороне, как прощаешь ты своих министров, которые предали тебя, и не поддавайся искушениям Дюбарри, но избави нас от этого дьявола-канцлера[275].

Пока временный парламент создавал видимость того, что правосудие продолжает отправляться, Мопу занимался перестройкой судебной системы Франции. В эдиктах от 23 февраля и 13 апреля 1771 года провозглашались изменения, которые сторонники канцлера – а у него и правда имелось несколько активных сторонников, самым известным из которых был Вольтер, – назвали прогрессивными реформами. Продажа должностей в парижском суде была отменена – теперь правосудие должно было осуществляться бесплатно вместо сборов, которые взимались в старом парламенте, так называемых épices (буквально: приправ, то есть подарков судьям). При этом территориальная юрисдикция нового парламента Парижа была ограничена, так что сторонам дел больше не приходилось преодолевать большие расстояния, чтобы присутствовать на судебных заседаниях. Вместо права собственности на должности магистраты, как предполагалось, должны были получать пожизненные назначения (что делало бы их несменяемыми, inamovibles) и жалованье. Членам старого парламента было дано шесть месяцев на то, чтобы потребовать компенсаций за их должности, – это обстоятельство ставило их в затруднительное положение, поскольку, получив возмещение, они признали бы законность своего отстранения, а в случае отказа пожертвовали бы выплатами в размере до 100 тысяч ливров. Большинство функций, выполнявшихся старым Парижским парламентом в зоне его юрисдикции, теперь следовало взять на себя шестерым conseils supérieurs (верховным советникам). Новый парламент сохранял право регистрировать указы и выносить ремонстрации, однако утратил бо́льшую часть своих полномочий в качестве апелляционного суда и был реорганизован. Количество магистратов было сокращено с 167 до 75 и ограничено Большой палатой и одной Chambre des enquêtes (Следственной палатой). Мопу также рассматривал возможность замены провинциальных парламентов на высших советников, но в конце концов сохранил все эти структуры, за исключением четырех (в Руане, Меце, Провансе и Дуэ). Впрочем, провинциальные парламенты утратили право на ремонстрации, а их магистраты превратились в государственных служащих, получавших жалованье, и не должны были брать за свои услуги никаких денег. Мопу провел чистку среди наиболее воинственных лидеров провинциальных парламентов и упразднил парижский Cour des Aides (Высший податной суд), который занимался фискальными вопросами и решительно выступал против канцлера Франции.

Корона часто принимала против парламента жесткие меры, но прежде ничего подобного перевороту Мопу никогда не случалось. Сколь бы просвещенный характер ни носили его реформы, разрушение старинной и глубоко укоренившейся системы правосудия стало шоком для всего политического организма. Простых людей эти события заставили усомниться в том, что они считали само собой разумеющимся, а во многих случаях и переосмыслить фундаментальные принципы государственного управления. Не то чтобы это потрясение превратило французов в философов, однако вновь сделало актуальным для образованной публики обращение к теоретическим вопросам. Мадам д’Эпине в письме аббату Галиани отмечала, что все разговоры теперь были посвящены «природе и устройству нашего правительства. Люди всех мастей – женщины, сельские жители, философы, поэты, прозаики, разумные и неразумные – подхватили эту тему и были озабочены ей. Началась война идей, бурлят умы, меняется лексикон. Не слышно ничего, кроме громких слов – „государственный разум“, „аристократия“, „деспотизм“»[276]. Общий характер публичного дискурса можно оценить, проследив за аргументами, которые появлялись на разных уровнях информационной системы: в теоретических трактатах, рассчитанных на высокообразованных читателей, в официальных публикациях, которые определяли границы конфликта и распространялись повсюду, в памфлетах, расходившихся в беспрецедентных масштабах, и в информационных бюллетенях, которые откликались на скандалы и способствовали сплетням.

Среди теоретиков, к которым прислушивались относительно искушенные читатели, первое место принадлежало Монтескье. Прежние политические философы, начиная с Аристотеля, различали три вида правления в зависимости от типа власти: правление одного лица (монархия), нескольких лиц (аристократия) и всех (демократия). Монтескье трансформировал этот подход, исследуя культуру, характерную для политических систем, – то есть их дух, который можно схематично описать как их принципы, – и сделал одним из трех основных видов правления деспотизм. Монархии руководствовались принципом чести, республики (как аристократические, так и демократические) – добродетелью, а деспотии – страхом. Как пояснял Монтескье в главе «Что такое общий дух» своей книги De l’Esprit des lois («О духе законов»), нации формировались под влиянием многих факторов, от климата до истории, обычаев и нравов. Кроме того, народы претерпевали циклические изменения, поэтому политическая теория должна была быть укоренена в истории, которая преподносила следующий урок: монархии склонны перерождаться в деспотии. В понимании Монтескье деспотизм представлял собой главную опасность, угрожавшую Франции при Людовике XV. Институты-посредники наподобие парламентов смягчали эту угрозу, выступая каналами для направления и сдерживания этого потока – власти монарха, – однако история демонстрировала, что и они могли быть ослаблены. Тем, кто читал Монтескье в 1770‑х годах, было понятно, что Мопу, лишая парламент возможности ограничивать законодательную власть короля, превращал монархию в деспотию[277].

Идеи Монтескье получали прямое или косвенное выражение во многих парламентских ремонстрациях, а также их можно повсеместно обнаружить в памфлетах, которые выходили после публикации в 1748 году трактата «О духе законов». Еще один шедевр политической теории, превозносимый по сей день – «Об общественном договоре» Руссо (1762), – не имел сопоставимого влияния. Ученые уже отказались от знаменитой гипотезы, представленной Даниэлем Морне в 1913 году, что трактат Руссо не был известен широкой публике до революции, однако в протестах времен Мопу отсылки к нему не встречаются. Формулировки вроде «общая воля» иногда появлялись в памфлетах, однако не сопровождались доводами в пользу народного суверенитета. Радикальная версия теории общественного договора, утверждавшая, что французский народ сохраняет за собой высшую власть в области законодательства, была сформулирована в книге Луи-Леона де Бранкаса, графа де Лораге, Extrait du droit public de la France («Сущность публичного права Франции») (1771). Однако эта работа была отягощена и запутана историческим описанием устройства французского государства и не вызвала особого отклика ни у сторонников, ни у противников Мопу. В дальнейшем аргументация в духе Руссо вышла на поверхность, но это произошло лишь после вступления на престол Людовика XVI[278].

Читателям было необходимо руководство в виде теоретических работ, которые можно было бы непосредственно применить к политическому кризису. Эту потребность удовлетворили двое юристов-янсенистов – Луи-Адриен Лепэж и Клод Мей. Находясь под покровительством принца де Конти, чья парижская резиденция в замке Тампль служила защитой от полицейских рейдов, Лепэж руководил сопротивлением парламента короне с момента первых конфликтов вокруг отказа от преподания таинств. Будучи убежденным янсенистом, он не разделял религиозных взглядов Монтескье, но соглашался с доводами его работы «О духе законов», что свобода зародилась в германских лесах, то есть что она происходит от собраний древних франков, которые избирали своего короля и участвовали в законодательном процессе с самого момента зарождения монархии[279]. В работе Lettres historiques sur les fonctions essentielles du parlement, sur les droits des pairs, et sur les lois fondamentals du royaume («Исторические записки о важнейших функциях парламента, правах пэров и основных законах королевства») (1754) Лепэж утверждал, что франки каждый год собирались на Марсовом поле и одобряли законы, предложенные их королем: они выражали согласие, стуча мечами по своим щитам, а не с помощью коллективного ропота (murmures). Как мы уже видели, подобное представление об истории подкрепляло доводы о фундаментальных законах, ограничивающих власть короля. Лепэж утверждал, что Парижский парламент – или совокупность всех суверенных судов, которые он именовал «Парламентом Франции» (le Parlement de France), – вел прямое происхождение от первоначальной франкской «нации». Функционируя как «хранилище законов государства», он выступал в качестве стража основных законов королевства, а следовательно, мог отказать в регистрации любому монаршему указу, который их нарушал[280]. Лепэж проследил историю парламента на протяжении 1600 лет, подробно задокументировав ее в двух толстых томах, хотя бесконечные цитаты, в основном на латыни, затрудняли чтение его работы. Лепэж признавал, что вся эта аргументация может наскучить большинству читателей[281], однако она предоставляла целый арсенал средств для парламентских ремонстраций и памфлетов против правительства. Многие из них Лепэж сам и написал, и парламент Мопу признал его влияние, издав постановление о его аресте. В январе 1773 года Лепэж скрылся и действовал подпольно до января 1774 года, когда парламент снял с него обвинение в распространении подстрекательских памфлетов – вероятно, благодаря вмешательству принца Конти[282].

Его коллега Клод Мей, янсенист и юрист, расширил аргументацию Лепэжа, видоизменив ее и связав с теорией естественного права в сочинении Maximes du droit public français («Максимы французского публичного права», 2 тома (1772); в 1775 году вышло расширенное шеститомное издание)[283]. Ссылаясь на столь же обширный корпус документов, он проследил историю законодательной власти французского государства вплоть до Генеральных штатов – собраний представителей духовенства, дворянства и третьего сословия, – не сводя ее к парламенту. Мей утверждал, что, хотя парламент сформировался позже из королевского суда, он унаследовал роль защитника основных законов королевства, когда Генеральные штаты перестали собираться (последний раз их созыв состоялся в 1614 году). Мей различал два вида этих основных законов: «естественные основные законы», применимые к любым государствам и касающиеся таких неотъемлемых прав, как свобода и собственность, как объясняли Гроций, Пуфендорф и другие теоретики, и «позитивные основные законы», присущие Франции. Они включали основополагающие принципы, восходившие к истокам монархии и признававшиеся на протяжении веков. Парламент как хранитель этих законов мог противостоять законодательным инициативам, которые их нарушали – например, указам, вводившим новые налоги в нарушение права нации давать свое согласие на налогообложение, закрепленного самыми первыми созывами Генеральных штатов. Если парламент зарегистрирует такие указы, он не выполнит свой долг – не допустить перерождения монархии в деспотию. Со времен последнего созыва Генеральных штатов в 1614 году деспотизм лишь усиливался, подчеркивал Мей. Обычно это принимало форму попыток министров применить к нации незаконные меры, прибегая к заседаниям парламента под председательством короля (lit de justice). Однако никакая принудительная регистрация указов при помощи этой процедуры не может быть законной, заключал Мей, приводя в качестве впечатляющих примеров эдикт от 3 декабря 1770 года, открывший возможность для роспуска парламента, и заседание парламента с участием короля 7 декабря, которое организовал Мопу, чтобы придать данному эдикту видимость законности.

Для разрешения кризиса, с которым непосредственно столкнулись обычные французы, Мей задействовал всю мощь своей обширной эрудиции – первое издание его работы занимало два тома объемом в 541 и 643 страницы. Он взялся за написание этой книги, утверждал Мей в предисловии, чтобы удовлетворить потребность людей разобраться в событиях, не имевших прецедента во французской истории: «Все следят за этим великим событием [переворотом Мопу], и вполне естественно, что оно так или иначе должно коснуться каждого». Конфликты между правительством и парламентом, утверждал Мей, «представляются изумленным гражданам как события, которые их трогают, волнуют и беспокоят»[284]. Таким образом, несмотря на свой узкопрофессиональный характер, «Максимы французского публичного права» преподносились как теоретический ответ на настроения, переживаемые широкой публикой. Судя по описаниям Арди, книга была воспринята именно так: «Еще никто не видел ни одной столь же хорошо написанной и интересной работы, как эта книга, которую, по-видимому, тщательно подготовил человек, хорошо разбирающийся в законах и истинных принципах правления»[285]. Временный парламент, назначенный Мопу, осознавал опасность сочинения Мея и предпринял усилия, чтобы его обвинили в lèse-majesté (оскорбление величества).

Большинству читателей вряд ли было по силам справиться с двумя толстыми томами, даже если им была по карману цена в 9 ливров. Однако в «Максимах» и других трактатах содержались систематизированные исторические и юридические доводы в поддержку протестов, которые парижане наблюдали каждый день. После того как Парижский парламент замолчал, особый вес приобрели ремонстрации и постановления провинциальных парламентов. Эти документы переписывались от руки, передавались по кругу, печатались, тайно распространялись и широко обсуждались. К апрелю 1771 года парижане могли ознакомиться с эдиктами, которые издавались парламентами Ренна, Руана, Экса, Гренобля, Безансона, Дижона, Бордо и Дуэ. В этих официальных протестах делался акцент на одних и тех же темах: неприкосновенность основных законов, недопустимость принуждения при регистрации королевских указов, права граждан, власть нации, а главное – опасность деспотизма. Дальше всех в своих протестах зашел парламент Руана, который в резолюции от 5 февраля и письме королю от 8 февраля в резких выражениях осудил «деспотизм» правительства, подкрепив сказанное обширными цитатами из документов, демонстрирующих «первоначальную конституцию монархии». В них парламент утверждал, что основные государственные законы отражают «общую волю» нации, и для восстановления легитимного правления призывал к созыву Генеральных штатов. Арди отмечал, что подпольное издание этой резолюции в виде 26-страничной брошюры стоимостью 24 су было «проглочено публикой» и произвело «яркую сенсацию»[286].

Среди протестной литературы, выходившей официально, выделялись еще два документа. 18 февраля парижский Высший податной суд – «суверенный» суд, обладавший высшей юрисдикцией в вопросах налогообложения, – опубликовал ремонстрации, составленные его первым председателем Ламуаньоном де Мальзербом. Это был тот самый Мальзерб, который, как отмечалось в главе 7, ослабил цензуру, когда возглавлял департамент книжной торговли с 1750 по 1763 год. Он лично знал многих «философов» и в критические моменты вмешивался в ситуацию, чтобы поддержать Дидро и Руссо. Кроме того, Мальзерб был образованным юристом, однако он не стал развивать историческую аргументацию относительно основных законов, восходящую к Марсову полю франков. В своих ремонстрациях, написанных ясным и мощным французским языком, он использовал словарь эпохи Просвещения, апеллируя к естественному праву, ссылаясь на права на жизнь, свободу и собственность. Кроме того, Мальзерб указывал на «права нации» и потому призывал к созыву Генеральных штатов. В его ремонстрациях утверждалось, что, до того, пока это событие не произойдет, от имени нации выступает парламент – ее защитник, препятствующий произволу правительства. Разгром парламента устранил последний барьер на пути превращения монархии в деспотию, а насилие над магистратами в «ужасную» ночь с 19 на 20 января показало, как далеко мог зайти Мопу (чье имя в ремонстрациях Мальзерба не упоминалось, но можно было легко догадаться, о ком идет речь). Он не мог назначить заслуживающих доверия судей взамен членов парламента, поскольку, движимые жадностью и амбициями, эти люди были лишены легитимности. На деле Мопу придется править силой, потому что он разрушил верховенство закона. Некогда свободный народ, французы теперь были доведены до рабского состояния[287].

Ремонстрации Высшего податного суда вызвали в Париже бурную дискуссию. Еще до того, как вышла их печатная версия, они переписывались настолько часто, что, как утверждалось в «Тайных заметках», рукописные копии этого документа имелись практически в каждом доме. По мнению парижан, это был «великолепный» и «шедевральный» текст, что принесло Мальзербу репутацию выдающегося патриота. Правительство вместо ответа на его ремонстрации 9 апреля упразднило Высший податной суд и отправило Мальзерба в ссылку[288].

Еще один документ, спровоцировавший множество разговоров в Париже, произвел на публику впечатление не столько своим содержанием, сколько из‑за стоявших за ним имен. Речь идет о меморандуме, подписанном принцами крови (princes du sang) – ближайшими родственниками Людовика XV. Слухи о том, что они пытаются настроить короля против Мопу, ходили с середины февраля. В силу своего происхождения принцы крови являлись членами парламента и по важным случаям вместе с герцогами и пэрами королевства заседали в Cour des pairs (Суде пэров), предназначенном для августейших особ сектора Большой палаты. Выступая против канцлера, они могли рассчитывать, что их услышат, и это произошло. Protestations des princes du sang («Протесты принцев крови») – их выступление перед новым составом парламента 12 апреля, распространявшееся в виде 15-страничной брошюры, – произвели «величайший эффект» и, как утверждалось, настроили общественное мнение против Мопу[289]. Несмотря на то что этот текст был написан тяжеловесным юридическим языком, в нем недвусмысленно осуждались все деяния канцлера и содержалась такая же отсылка к «правам нации», как и в ремонстрации Мальзерба. Кроме того, принцы представили свой меморандум королю и, как сообщалось, просили его привлечь Мопу к суду как врага монархии[290]. Но вместо этого Людовик удалил принцев от двора, и следующие два года они фактически провели в изгнании.

Таким образом, к лету 1771 года парижане могли ознакомиться с обширным корпусом теоретических работ и протестами со стороны государственных органов, в которых поднимались фундаментальные вопросы о природе монархии. Как писал 23 апреля один журналист, политика «на протяжении четырех месяцев» стала «постоянной темой любых разговоров»[291]. Судить о том, насколько массовой была аудитория упомянутых трактатов и насколько глубокими были дискуссии, сложно, однако атмосфера изменилась, и благодаря огромному потоку памфлетов эта проблематика стала предметом внимания широкой читающей публики. Выступая в качестве «патриотов» и апеллируя к «нации», сторонники парламентов выпустили по меньшей мере 167 подобных сочинений. Мопу, со своей стороны, организовал контрнаступление, в рамках которого, согласно некоторым подсчетам, появилось 89 брошюр[292]. В совокупности эти памфлеты представляли собой крупнейшую политическую дискуссию со времен Фронды 1648–1649 годов.

Хотя Мопу собрал группу плодовитых памфлетистов, самым влиятельным пропагандистом с антипарламентской стороны в ходе дебатов был скандально известный благодаря своей независимости и провокационности юрист Симон-Николя-Анри Линге. Прославившийся пламенной риторикой, Линге отстаивал интересы д’Эгийона в суде и публиковал трактаты, в которых высказывался за абсолютную власть короля. Однако он не выражал явную поддержку политике Мопу – по сути, такая позиция могла бы повлечь неприятные последствия, поскольку Линге стал сторонником «азиатского деспотизма», что делало его сомнительным союзником, несмотря на его популярность. Отвергая представления о естественном праве и фундаментальных законах французской монархии, он утверждал, что политика – это не что иное, как власть. На нижнем уровне общественного строя располагаются простые люди, терпящие ужасные страдания, тогда как те, кто находится наверху, преследуют собственные интересы. Абсолютные правители Азии – Линге имел в виду Турцию, Персию и Египет, но не Китай и Японию – действительно заботятся о благосостоянии и даже свободе своих подданных, поскольку в их интересах править умиротворенным населением. В Европе социально-экономическое положение простых людей, напротив, настолько мучительно, что они превратились в рабов. Европейские монархи не могут облегчить их участь, потому что на их пути стоит богатая элита, засевшая в отживших свой век государственных органах. Линге презирал «институты-посредники», о которых писал Монтескье, и дискредитировал его идеи, чтобы ослабить сопротивление парламентов действиям Мопу. Однако поддержка деспотизма, сколь бы просвещенным он ни был, оказалась малопривлекательной для публики, настроенной против деспотических склонностей своего правительства[293].

В отличие от Линге, памфлетисты, привлеченные Мопу, нечасто обращались к своим оппонентам на теоретическом уровне. Тем не менее в контраргументах, представленных в ответ на «Протесты принцев», убедительно излагались преимущества абсолютизма: королевской власти нельзя противостоять, не нарушая ее сплоченности как одной и единственной «общественной воли». В попытке разделить ее парламенты выставили себя в качестве конкурирующей власти, разжигая мятеж[294]. Этот аргумент перекликался с упоминавшимся выше «сеансом бичевания» и неоднократно появлялся во многих брошюрах, которые публиковались по заказу правительства. Например, в памфлете «Голова закружилась» (La Tête leur tourney) против притязаний парламентов противостоять деспотизму, выступая в качестве института-посредника и хранителя основных законов, выдвигалась идея безраздельного суверенитета. Этот текст представлял собой диалог между молодым энтузиастом, который отождествлял парламентское движение со свободой, и мудрым старым монархистом, предупреждавшим, что необузданные разговоры о свободе на деле будут лишь способствовать деспотизму – но не злоупотреблению королевской властью, которая по сути своей легитимна, а «абсурдной аристократии» магистратов. Спор выигрывает старый собеседник, приходящий к следующему выводу: «Осмелюсь посмеяться про себя над глупостью публики, которая считает, что все потеряно. Но уже скоро точно так же будет смеяться вся Франция»[295].

Решающим оружием в этой полемике был смех. Вольтер, великий его мастер, несмотря на серьезность дела Каласа, выступил на стороне Мопу с несколькими памфлетами. В самом известном из них, Très-humbles et très-respectueuses remontrances du grenier à sel («Нижайшие и уважительнейшие ремонстрации от соляного склада»), парламентская риторика пародируется в виде гротескной ноты протеста, якобы написанной администрацией одного из 400 французских складов соли (grenier à sel), при которых существовали трибуналы, рассматривавшие споры вокруг ненавистного налога на соль – габели (gabelle)[296]. Разглагольствуя, как напыщенные члены парламента, чиновники утверждают, что государственная монополия на продажу соли является еще одним изводом салического права (loi Salique), а следовательно, отмена габели нарушит основные законы королевства. До предела эксплуатируя каламбур – sel и loi Salique, – Вольтер переходит к шутливому протесту против реформ Мопу, представляя их так, чтобы они выглядели прогрессивными.

Другие «философы» разделяли презрение Вольтера к парламентам, однако не присоединялись к нему в поддержке Мопу[297]. Они придерживались разных взглядов, но всех их беспокоила концентрация власти в руках правительства, которое устраивало рейды на книжные лавки, отправляло писателей в Бастилию и подавляло прессу с большей жестокостью, чем в какой-либо иной момент долгого правления Людовика XV. А пока «философы» оставались в стороне, за сочинение множества памфлетов брались юристы и малоизвестные писаки, которые жили на чердаках и за несколько ливров были готовы накропать что угодно. В 1770‑х годах численность французского литературного сообщества значительно превышала возможности книжного рынка обеспечивать его содержание. В Париже появился собственный аналог лондонской «Харч-стрит»[298], и населявшие ее писаки, которых Вольтер презрительно называл «бесталанными головушками», способствовали огромному росту памфлетного жанра в последние десятилетия Старого порядка. Вероятно, именно эти авторы написали большинство текстов с клеветническими нападками на Мопу, хотя они же сочиняли произведения и в поддержку канцлера.

Слово «вероятно» в последнем предложении следовало употребить из соображений предосторожности, поскольку данные памфлеты были анонимными – их невозможно приписать тому или иному автору, за исключением нескольких случаев, которые зафиксированы в архивах Бастилии. Самым известным «литературным негром», чьи произведения можно идентифицировать, был Шарль Тевено де Моранд, авантюрист, избежавший заключения в Бастилию, эмигрировав в Лондон, где он писал пасквили на Мопу, других министров и вообще любого вельможу, который представлял собой подходящую мишень. В своем бестселлере Le Gazetier cuirassé, ou anecdotes scandaleuses de la cour de France («Броненосный газетчик, или Скандальные сюжеты из жизни французского двора») (1771) Моранд сократил сведения, полученные от информаторов во Франции, до анекдотов в виде коротких абзацев, которые он связывал без определенного порядка, так что текст читался как последовательность новостных сообщений. На иллюстрации, помещенной на фронтисписе, Моранд предстает журналистом, который обстреливает из пушек сильных мира сего, а те отвечают в виде lettres de cachet (внесудебных ордеров на арест), которые не способны пробить его бронированные доспехи. В одной из историй, опубликованных Морандом, говорилось, что мадам Дюбарри заразила короля венерической болезнью, в другом – что она удерживала его в своей власти, используя уловки, которым научилась в бытность куртизанкой, а в третьем – что она покровительствовала своим бывшим коллегам в борделях, приказывая полиции держаться от них подальше. Парижане были шокированы наглостью этого очернительства, особенно если учесть, что основная часть грязи выплеснулась на короля[299]. Трудно сказать, нанесло ли это серьезный ущерб уважению людей к монарху, ведь они уже привыкли к слухам о прошлом мадам Дюбарри. Нувеллисты сообщали о том, что она была проституткой, так, будто это был общеизвестный факт[300], а одна имевшая широкое хождение эпиграмма превращала сей факт в полусерьезную шутку:

Полиция расценила сочинение Моранда как подстрекательство к мятежу. Для его похищения был направлен агент, переодетый продавцом зонтиков (ведь утверждалось, что в Лондоне часто идут дожди). Однако эта попытка потерпела позорную неудачу и спровоцировала появление еще одного пасквиля – Diable dans un bénitier («Дьявол в кропильнице»[302]), в котором осуждалось злоупотребление полиции властью. Затем Моранд приступил к написанию полномасштабной биографии фаворитки короля под названием Vie privée d’une femme publique («Частная жизнь одной публичной женщины»), которую, как затем выяснилось, он использовал для шантажа французского правительства в 1774 году[303].

Более серьезные пропагандистские сочинения, как правило, писали юристы, которые были в состоянии изложить правовые аргументы против государственного переворота Мопу. В памфлете Le Maire du Palais («Первый министр») (1771), авторство которого приписывается адвокату Атанасу-Александру Клеману де Буасси, были заново представлены доводы парламента касательно Марсова поля, а затем звучало осуждение Мопу как «врага нации», которого следует отстранить от должности и судить за lèse-majesté (оскорбление величества). Несмотря на то что это сочинение представляло собой длинный и бессвязный текст, оно читалось как пасквиль, закамуфлированный под диссертацию об основных законах королевства[304]. Арди счел его убедительным, а по поводу вышедшего в 1771 году продолжения под заголовком Réflexions générales sur le système projeté par le Maire du Palais pour changer la constitution de l’Etat («Общие соображения о системе, предложенной в сочинении „Первый министр“ для изменения устройства государства») говорилось, что оно настолько мощно передает патриотический пыл, что тронет самых холодных читателей[305]. Ги-Жан-Батист Тарже, на тот момент один из самых известных французских адвокатов, в своем не менее убедительном трактате Lettres d’un homme à un autre homme («Письма от одного господина к другому») (1771) также упоминал франков, бивших в щиты во время народных собраний. Но при этом он связывал историческое развитие основных законов Франции с «нерушимыми правами человечества» и, в частности, с «правами народа». Парламент, заключал Тарже, выступал от имени нации, сопротивляясь произволу короля, но лишь сама нация, собравшись в Генеральных штатах, имела право давать согласие на введение новых налогов[306].

Последний жанр – подпольные журналы и информационные листки – переводил теоретические аргументы на язык улицы, рассказывая о событиях и приправляя их анекдотами, текстами песен и bons mots (остротами). Наиболее значимые рукописные газетки (nouvelles à la main), циркулировавшие с ноября 1770 года по апрель 1775 года, были опубликованы в 1776 году в виде семитомного сборника под названием Journal historique de la révolution opérée dans la constitution de la France par M. de Maupeou, chancelier de France («Ежедневная хроника переворота, осуществленного в устройстве французской монархии г-ном де Мопу, канцлером Франции»). Автором этих текстов был Матье-Франсуа Пидансэ де Меробер, маргинальный литератор, в то время заодно выступавший главным сочинителем «Тайных заметок». В обоих упомянутых источниках нередко обнаруживаются одни и те же статьи, причем слово в слово, но если в «Тайных заметках» собиралось все самое интересное, что происходит в Париже, то автор «Ежедневной хроники» концентрировался на событиях, которые он именует переворотом – то есть революцией – Мопу. Эти события освещались в «Ежедневной хронике» невероятно подробно: нередко за один день публиковалось с полдюжины статей – и рассматривались с точки зрения «патриотической партии», светских сторонников Просвещения, которые не испытывали особой симпатии к парламенту, но питали отвращение к деспотизму. В результате читатели могли получать текущие комментарии к происходящему, следя за событиями изо дня в день.

В некоторых выпусках «Ежедневной хроники» демонстрировалось, как события, происходившие в пределах парламента, распространялись на другие районы города. Например, 22 марта 1771 года сообщалось о проведении ежегодной церемонии, известной как «Редукция Парижа» (Réduction de Paris) в память о признании парижанами Генриха IV как новообращенного в католичество короля Франции[307]. По этому случаю многочисленные шествия в центре города всегда привлекали толпы людей. Согласно стандартному протоколу мероприятия, процессия соборных каноников в сопровождении четырех женских монашеских орденов направлялась из собора Нотр-Дам в часовню монастыря Великих Августинцев, где должна была пройти торжественная месса. К ним присоединялась делегация официальных лиц из Ратуши и магистратов из суверенных судов, которым, облаченным в красные мантии, полагалось идти от Дворца правосудия в установленном порядке: парламент (в тот момент состоявший из должностных лиц, назначенных Мопу), Chambre des comptes (Счетная палата, отвечавшая за королевские финансы) и Cour des aides (Высший податной суд). 22 марта вдоль улиц выстроилось необычайно большое количество солдат и полицейских, которые сдерживали толпу, пришедшую посмотреть на шествия и посетить мессу. Прибывшие магистраты, назначенные Мопу, заняли в верхнем ряду хоров места, которые были отведены для парламента. После того как в зал вошли члены Счетной палаты, ее председатель взглянул на хоры и спросил у церемониймейстера: «Кто эти господа?» «Парламент», – последовал ответ. «Парламент находится в ссылке, – парировал председатель. – Мы не признаем этих господ членами парламента», – после чего вывел членов своей палаты в другую дверь. То же самое проделали члены Высшего податного суда (который еще не был упразднен), отказавшиеся сидеть в присутствии нового парламента и покинувшие монастырь через тот же вход, которым они прибыли. За этим последовала большая суматоха. Кто-то опрокинул большую свечу, один монах уронил крест, а балкон над хорами пришлось очистить от публики, бросавшей мусор в назначенных Мопу магистратов. Пока продолжалась месса, две группы мятежных магистратов прошли строем обратно в свои кабинеты во Дворце правосудия, где приняли резолюции, отрицающие легитимность судей, поставленных Мопу. Во дворце их приветствовала большая толпа, кричавшая: «Здесь еще есть граждане! Здесь все еще есть французы!» Для города, где парады и различные ритуалы привлекали внимание публики, провал столь масштабной церемонии стал важным событием – по сути, отмечал Арди в своем дневнике, «это событие должно занять свое место в истории нации»[308].

Однако по большей части «Ежедневная хроника» информировала своих читателей об интригах в Версале (например, часто сообщалось, что Мопу вот-вот будет свергнут из‑за вражды с д’Эгийоном и Терре) и о политике в парламентских кругах как в Париже, так и в провинциях. При освещении заседаний парламента, назначенного Мопу, издание подчеркивало некомпетентность судей, насмешливо называя их «непоколебимыми». Утверждалось, что первый председатель (premier président) Луи-Жан Бертье де Совиньи настолько несведущ в законах, что во время заседаний, проходивших под его руководством, судебному приставу приходилось шептать ему указания на ухо, подобно суфлеру в театре. Другие судьи так сильно путались в уликах, что приговаривали невинных жертв к повешению, а всем известных убийц отпускали на свободу. Юристы иронизировали над глупостью новых магистратов, а публика над ними попросту насмехалась. После того как 13 апреля было объявлено о создании постоянного состава парламента Мопу, «Ежедневная хроника» назвала поименно всех его членов, снабдив их такими характеристиками: «крупный ростовщик», «обвиняемый в попытке монополизации», «бесталанная головушка», «разоренный долгами», «безвестный торгаш», «неграмотный». В фрагменте, посвященном одному из советников суда (conseiller), Соруэ де Бужи, утверждалось, что «коллеги называют его большим стряпчим», поскольку Мопу прибегал к его услугам при подборе судей – задача непростая, учитывая дурную славу, которая тянулась за этим судом[309].

В последнем случае суть того, что «Ежедневная хроника» стремилась донести до публики, совпадала с основной темой самого популярного сочинения, направленного против Мопу – Correspondance secrète et familière de M. de Maupeou avec M. de Sorhouet, conseiller du nouveau Parlement («Тайная и доверительная переписка г-на де Мопу и г-на де Соруэ, советника нового парламента»), – авторство которого приписывают Жаку-Матье Ожье, юристу и генеральному откупщику налогов. Этот текст, вышедший в четырех частях, представлял собой обмен воображаемой корреспонденцией между Мопу, Соруэ и другими лицами с мая 1771 года по июнь 1773 года – письма были явно вымышленными, но содержали столько точной информации, что их тоже можно было читать как периодическое издание. В своих посланиях «Соруэ» предстает презренным подхалимом, который не только был назначен для того, чтобы вербовать «непоколебимых» для парламента Мопу, но и должен был служить ему в качестве шпиона, сообщая, что говорят о канцлере парижане. Как следствие, письма представляют собой бесконечный пересказ on dits (слухов). Например, утверждалось, что Мопу манипулировал процессом д’Эгийона, чтобы установить контроль над правительством, что он хотел восстановить орден иезуитов, что ради обретения абсолютной власти был готов распустить все парламенты и провинциальные штаты, что у него имелась стопка чистых бланков lettres de cachet (внесудебных ордеров на арест) на случай, когда противников надо будет отправить в Бастилию, что он замышлял предать Терре и д’Эгийона и вообще причинил больше страданий, чем любой другой министр в истории Франции. Далее следуют подобострастные заявления «Соруэ» об абсолютной преданности Мопу, после чего он заключает: «Мне постоянно говорят, что если хотя бы половина всех этих слухов соответствует истине, то вас можно назвать одним из самых отъявленных негодяев, которые когда-либо существовали»[310].

В ответ «Мопу» писал, что ему плевать на то, что утверждает публика, ведь он так твердо придерживается воли короля, что ему все сойдет с рук. Первым делом он собирается уничтожить парламенты, поскольку они остаются единственным препятствием на его пути к власти. Делясь своими тайными амбициями, «Мопу» приводит доводы из области истории и государственного устройства, признавая, что нация изначально обладала правом согласия или несогласия с новыми налогами. Парижский парламент претендовал на то, чтобы представлять нацию и выступать против налогов от ее имени. Однако в действительности парламент играл на стороне правительства, помогая ему разорять французов, – до такой степени, что при Людовике XV налогов было собрано больше, чем при всех предыдущих королях вместе взятых. Теперь же «Мопу» был готов отказаться от парламента как скрытого пособника и заменить его полностью подчиненным органом, чтобы ничто не ограничивало его произвол. В своих письмах «Соруэ» сообщал о стремлении Мопу наполнить парламент соглашателями, а заодно демонстрировал, сколь ничтожными были эти люди: «Шесть десятков рабов, по большей части извлеченных из отбросов общества, безвестных людей, которых вы завлекли лишь денежной приманкой; многие из них разорились из‑за долгов и разврата, не имея ни малейшего представления о законах и судебных процедурах, – это их вы сделали вершителями судеб, распорядителями чести и состояний граждан»[311]. В «Тайной переписке» содержалось столько историй о беззаконии и изъянах этих людей, что все сочинение воспринималось как коллективный пасквиль (libelle), растянутый на два тома. На этом фоне главным злодеем оставался Мопу, который сам себя обличал в секретных письмах, направленных «Соруэ». Последний же в итоге счел невозможным дальше играть свою роль и сообщил Мопу о кошмаре, который заставил его принять решение об отставке: ему приснилось, будто принцы крови ворвались в покои Мопу, заставили его просить прощения у народа и вручили его толпе, которая разорвала его на части и сожгла останки на костре.

Первая часть «Тайной переписки», содержавшая дюжину писем и стоившая 3 ливра и 10 су, появилась в начале июля 1771 года и, по утверждению Арди, произвела сенсацию[312]. Вторая часть вышла в сентябре, вызвав еще больший ажиотаж. В «Тайных заметках» автора этого сочинения хвалебно называли «Демосфеном, который гремит, разрушает и крушит»[313]. В феврале 1772 года третья его часть, 173-страничный буклет, в котором присутствовала сцена с «кошмаром Соруэ», была встречена с таким же энтузиазмом и моментально распродана[314]. 14 марта 1772 года парламент Мопу объявил этот текст подстрекательским и постановил, что государственный палач должен сжечь его во дворе Дворца правосудия[315]. Торжественное аутодафе, как обычно, получило широкую огласку, которую в данном случае усугубил сатирический трактат, направленный против автора парламентского постановления, – À M. Jacques de Vergès et aux donneurs d’avis («Г-ну Жаку де Вержесу и его советникам»). Написанная в том же стиле, что и «Тайная переписка», эта брошюра также стала хитом: сразу же было продано 12 тысяч экземпляров, затем последовало несколько продолжений. Новые модные прически в стиле à la Correspondance («переписка») подтвердили общее мнение, что «патриоты» одержали решающую победу в борьбе за преобладание в общественном мнении[316].

Четвертая часть «Тайной переписки» появилась лишь на третьей неделе мая. В ней не было остроты, характерной для предыдущих выпусков, и к тому же брошюра стоила дороже: ее продавали по цене от 4 ливров и 10 су до 9 ливров. Арди увидел в этом признак того, что пропаганда против Мопу ослабла. К тому времени количество памфлетов с обеих сторон сократилось, а внимание общественности переключилось на другие темы наподобие снижения поступления рент в мэрию Парижа и «дела Моранжье» (Morangiés Affair) – долговой судебной тяжбы, которая вызвала интерес публики, в том числе благодаря ораторскому искусству Линге. Однако еще более важный момент заключался в том, что парламент Мопу и подчиненные ему суды начали работать вполне эффективно. Большинство юристов, прекративших работу, вернулись к делам. Члены старого парламента по-прежнему отказывались от компенсаций за утрату своих должностей, но все так же ничего не могли поделать, оставаясь в ссылке. Принцы крови прекратили сопротивление и вернулись ко двору. Терре удалось ввести новые налоги – продлить вторую двадцатину и увеличить косвенные налоги. Наконец, после шумных протестов спокойствие воцарилось в провинциальных парламентах. В апреле 1773 года Арди отмечал, что публика как будто впала в забытье и смирилась с тем, что новая правовая система продолжает функционировать[317]. Все свидетельствовало о том, что Мопу, которого твердо поддерживал король, справился с волнениями и будет править бесконечно, – что он и делал, невзирая на ссоры с д’Эгийоном и Терре, вплоть до смерти Людовика XV 10 мая 1774 года.

К тому времени появилось так много продолжений «Тайной переписки» и связанных с ними памфлетов, что они стали рассматриваться как отдельный жанр – «мопуана» (Maupeouana или, реже, Maupeouânerie). С 1771 по 1773 год они выпускались под одной обложкой в виде различных антологий. Одна из них, Maupeouana, ou Correspondance secrète et familière de M. de Maupeou avec M. de Sor*** («Мопуана, или Тайная и доверительная переписка г-на де Мопу и г-на де Сор***»), вышла в пяти томах в 1775 году и оставалась бестселлером до конца десятилетия. В совокупности протестная литература – от трактатов до ремонстраций и памфлетов – способствовала общей дискуссии о природе монархии и распространению нового подхода к политике. Такие понятия, как «гражданин», «нация» и «патриот», получили широкое распространение. Они придали новый вес давней критике в адрес деспотизма правительства и выдвинули новые требования, включая право народа давать согласие на принятие законов через Генеральные штаты. Переворот Мопу перевернул – революционализировал – общие настроения публики: это произошло не полностью и не сразу, однако возникшие в этот период вопросы о легитимности политической системы уже не уйдут из повестки дня.