А как быть с Марией-Антуанеттой? У парижан были все основания относиться к ней с подозрением, когда в апреле 1770 года она отправилась в Версаль после состоявшегося в Вене заочного венчания с дофином по доверенности. Для парижан она была l’Autrichienne (австриячкой), то есть принцессой с территории противника, которой предстоит воссесть на трон Франции рядом с будущим Людовиком XVI. Безусловно, теперь Габсбурги были союзниками, сражавшимися, пусть и безрезультатно, на стороне Франции в Семилетней войне. Однако они угрожали установить свое господство в Европе начиная с XVI века, когда какое-то время казалось, что Габсбурги способны сокрушить Францию. У простых парижан память об этой давней угрозе, вероятно, стерлась, хотя они и не выражали энтузиазма по поводу союза с Австрией. Этот альянс оказался совершенно неожиданным в ходе «дипломатической революции» 1756 года, когда Франция и Англия поменялись партнерами: Франция стала союзником монархии Габсбургов, тогда как Англия променяла Францию на союз с Пруссией. На самом деле лишь немногие представители публики – в основном les politiques («политиканы») – уделяли пристальное внимание дипломатии. Большинство же парижан, если вынести за скобки их изначально антиавстрийские настроения, прежде всего хотели знать, как выглядит дофина. Всеобщее любопытство разделял и Людовик XV: согласно ряду сообщений, он поинтересовался у посланника, встречавшего Марию-Антуанетту на французской границе, большая ли у нее грудь[250].

Внешность королевских особ завораживала подданных, изучавших их профили на монетах и черты их облика на гравюрах, которые продавались на улицах. Первые описания Марии-Антуанетты, добравшиеся до парижан, были благоприятными. Ей было всего четырнадцать лет, и у нее по-прежнему была фигура девочки, а облик ее был весьма привлекателен: темно-русые волосы, ослепительно-белая кожа, овальное лицо, живые голубые глаза, слегка заостренный нос и маленький рот, который несколько портили толстая нижняя губа и выступающая вперед челюсть, типичные для Габсбургов[251]. Парижане проявляли большой интерес к подготовке к празднованию бракосочетания Марии-Антуанетты с дофином, которое должно было дать монархии повод продемонстрировать свое великолепие и щедрость: простым людям планировалось обеспечить бесплатную еду, напитки и развлечения. Внимание почитателей королевской семьи среди публики привлекала каждая деталь, а множество информации было доступно не только из зарубежных газет, таких как «Лейденская газета», но и из официальной «Французской газеты», которая специализировалась на описании придворных церемоний. Толпы людей приходили полюбоваться двумя великолепными экипажами, которые герцог де Шуазель приказал соорудить для транспортировки дофины и ее фрейлин из Вены. Большие, но в то же время легкие и гибкие, украшения этих экипажей – золотые фигурки, вышитые на бархатном фоне, – поражали воображение всех, кто осматривал их в мастерской искусного седельника Франсьена перед отправкой в Австрию[252].

Масштабное освещение в прессе позволяло парижанам следить за передвижениями Марии-Антуанетты и ее свиты по Европе. Седьмого мая она прибыла в Страсбург, где к ней присоединилась большая группа французских сановников, включая графиню де Ноай, ставшую ее dame d’honneur (статс-дамой), – эта строгая немолодая женщина, всю жизнь проведшая в Версале, была назначена обучить дофину этикету французского двора[253]. После пышного приема вереница экипажей отправилась в Нанси, где праздничные мероприятия продолжились. 14 мая на Бернском мосту в лесу под Компьенем дофину приветствовали Людовик XV и сам дофин. Мария-Антуанетта опустилась на колени у ног короля, тот обнял ее и представил дофину, который также ритуально обнял будущую супругу, после чего они сопроводили ее в Компьенский замок, где она отобедала с princes du sang (принцами крови). На следующий день королевская семья и ее окружение отправились в замок Ла-Мюэтт, где дофина встретилась с другими придворными и посетила банкет в зале, отделанном бриллиантами, – вскоре после этого изысканные ювелирные украшения войдут в моду.

Мария-Антуанетта вела затворническую жизнь в Версале. Мало кто из парижан мог увидеть ее мельком перед официальным «въездом» в столицу, который состоялся три года спустя, 8 июня 1773 года. О том, что еще 16 мая в версальской часовне произошла церемония бракосочетания (хотя официально Мария-Антуанетта стала женой дофина после венчания по доверенности), горожане узнали из газет. За ней последовали великолепный банкет (grand couvert) и постельный ритуал. Дофин получил ночное платье от короля, дофина – от герцогини Шартрской, и у августейшей пары состоялась первая брачная ночь. Все надеялись, что вскоре у них родится наследник престола, однако парижан больше всего интересовали торжества по случаю бракосочетания, растянувшиеся на девять дней. Улицы были украшены фонарями, фасады домов освещены, магазины закрыты, совершались мессы, организовывались банкеты, должников выпустили из тюрем, а также происходили всевозможные представления (в последнем акте постановки пьесы Расина «Аталия» по сцене бегали 500 актеров). Представители элиты посещали балы, а простолюдины танцевали на улицах под музыку, которую исполняли оркестры в нескольких районах города. Гуляки угощались бесплатным вином, хлебом и колбасами. Затем всех горожан пригласили на заключительное мероприятие – фейерверк, который, как ожидалось, станет самым грандиозным в истории, стартовал на новой площади Людовика XV.

Как уже говорилось выше, фейерверки в XVIII веке превратились в особое искусство, доведенное до совершенства «мастерами огня» (artificiers). Устройство огненных зрелищ (spectacles pyriques) предполагало запуск множества ракет, однако в основном они проводились на уровне земли с использованием сооружений, воплощавших какой-либо образ, например крепость или горный хребет. Как пояснялось в «Энциклопедии» (статья «Feu d’artifice»), «это необходимо для красочности». Огненные колеса, каскады и фонтаны украшали антураж и ослепляли публику, хотя из‑за того, что в XVIII веке выбор химических реактивов был ограниченным, им не хватало яркого колорита современных фейерверков. У самых известных мастеров на подготовку представлений, которые разворачивались в виде последовательности сцен, как в театральных пьесах, уходило несколько месяцев. После свадьбы дофина в устройстве огненных зрелищ, которые должны были довести торжества до кульминации, соперничали два мастера-конкурента – Жан-Батист Торре в Версале и Петронио Руджери в Париже[254]. Постановка Торре, в которой было задействовано 20 тысяч ракет и 3000 горшков с зажигательной смесью, прошла в Версале 19 мая с таким успехом, что король произвел мастера в рыцари ордена Святого Мишеля. Руджери планировал превзойти его 30 мая, соорудив на площади Людовика XV temple de l’hymen (храм Девы) высотой 130 футов [39 метров]. На его фронтоне, поддерживаемом шестью коринфскими колоннами, были изображены гербы Франции и Священной Римской империи, а также инициалы дофина и дофины. На фасаде храма присутствовали всевозможные элементы декора, которые предстояло поджигать через определенные промежутки времени в ходе тщательно отрепетированных сцен. За храмом возвышался бастион, начиненный ракетами, включая впечатляющий «букет», который должен был взорваться во время грандиозного финала. К девяти часам вечера собралась огромная толпа, в которой были представители всех слоев населения Парижа – от нищих и карманников до аристократов, наблюдавших за зрелищем, не выходя из своих экипажей.

Когда в небо взмыли первые ракеты, одна из них дала осечку и упала на «букет», который тут же вспыхнул. Огонь распространился по всему сооружению, которое взорвалось и рухнуло, – зрелище было испорчено, едва начавшись.

Когда разочарованная толпа начала протискиваться через несколько доступных выходов, некоторые люди стали проталкиваться сзади. Те, кто находился впереди, попали в канаву, не засыпанную землей. Толпа в центре бросилась врассыпную, наступая на лежащие тела, из‑за чего погибших стало еще больше. Несколько возниц, управлявших каретами, попытались прорваться сквозь хаос, но их сразили участники беспорядков, вооруженные шпагами, которые заодно пустили кишки их лошадям. Французская гвардия, малочисленная и плохо управляемая (ее командир провел вечер за игрой в карты), не смогла навести порядок. В итоге на близлежащей улице Руаяль было найдено 132 тела. В полицейском бюллетене говорилось, что общее число погибших составило 367 человек. Книготорговец Симеон-Проспер Арди, чей дневник является богатейшим источником информации о парижской жизни того времени, считает, что жертв было более 500, так как многие позже умерли от ран. По рукам ходили рукописные заметки, в которых приводилось распределение погибших по статусу: согласно одной из версий, 22 жертвы относились к «знатным персонам», 155 – к «буржуа», 424 – к «простолюдинам», а также насчитывалось 80 утонувших, всего 682 человека. Затем появился бюллетень, где говорилось, что общее число погибших составило 1200 человек; Гримм упоминает тысячу жертв, а «Лейденская газета» сообщала, что более 3000 человек были убиты или серьезно ранены. Впрочем, эти сведения оказались преувеличенными, и в более поздних оценках количество погибших сократилось до 132 жертв на улице Руаяль, которые вскоре после трагедии были похоронены на кладбище церкви Магдалины де ла Виль-л’Эвек, и еще четырех человек, причем никто из них не утонул. Но каким бы ни было истинное количество погибших, парижане восприняли случившееся как «одно из тех событий, которые производят глубокое впечатление», писал парижский корреспондент «Лейденской газеты», добавив, что «оно занимает мысли каждого»[255]. Люди обвиняли власти в отсутствии мер предосторожности и с горечью говорили о том, что свадьба обернулась массовым убийством. Ответственность на дофина и его невесту никто не возлагал, однако их бракосочетание было государственным событием, которое оказалось запятнанным трагедией. По утверждению Арди, прежде ничего подобного не случалось: «Столь жестокое событие повергает всех в ужас и превращает день радости в день траура»[256].

Появление Марии-Антуанетты было одним из множества факторов, благодаря которым доминирующей фигурой в правительстве стал герцог де Шуазель. Впервые он осознал потенциал Марии-Антуанетты в 1757 году, когда прибыл в Вену в качестве французского посла и искал способы укрепления новоявленного франко-австрийского союза. Герцог полагал, что брак между эрцгерцогиней из династии Габсбургов и дофином способен сотворить чудеса, и продолжал развивать эту идею после того, как в 1758 году стал министром иностранных дел Франции, хотя в то время Марии-Антуанетте было всего три года. Когда в 1770 году брак состоялся, он укрепил влиятельность Шуазеля как сторонника альянса, который стал краеугольным камнем его внешней политики. Сама Мария-Антуанетта, тогда еще находившаяся в подростковом возрасте, конечно же, не вмешивалась в политику. Последние шесть месяцев 1770 года она осваивалась при дворе под строгой опекой графини де Ноай, хотя дофина была слишком свободолюбива, чтобы смириться с суровой дисциплиной – по меньшей мере именно об этом сообщали парижанам версальские сплетники. В подпольной прессе распространялось стихотворение, в котором высмеивалась мадам де Ноай, поборница придворного лицемерия, и восхвалялась естественность дофины:

Сколь бы привлекательным ни был для многих парижан образ наивной и естественной Марии-Антуанетты, он не так-то легко вязался с сообщениями о борьбе за влияние в Версале. Наиболее проницательные наблюдатели – «политиканы» (les politiques) – предполагали, что дофина не могла избежать участия в придворной политике, а наставления относительно того, как играть свою роль, ей якобы давал проницательный австрийский посол Флоримон-Клод де Мерси-Аржанто, сторонник франко-австрийского союза. Марию-Антуанетту преподносили в качестве естественного союзника Шуазеля, который вместе со своим кузеном Сезаром-Габриэлем де Шуазелем, герцогом де Прасленом, контролировал Министерство иностранных дел, армию и военно-морской флот. Поскольку эти же лица пользовались поддержкой мадам де Помпадур, они казались неуязвимыми.

Однако после смерти Помпадур в 1764 году Людовик XV был очарован одной красавицей с овальными голубыми глазами, обрамленными локонами светлых волос, которую камердинер короля Доминик-Гийом Лебель доставил ему из полусвета казино и борделей[258]. Людовик настолько увлекся этой женщиной, что решил сделать ее своей официальной фавориткой, но эта позиция была столь важной, что требовала ее признания в качестве фигуры при дворе. Все это предполагало определенные усилия. Для начала эту женщину, носившую имя мадемуазель Ланж и считавшуюся незаконнорожденной дочерью кухарки и монаха, пришлось выдать замуж за аристократа. Была организована ее свадьба с графом Гийомом Дюбарри, братом Жана-Батиста Дюбарри по прозвищу «Бывалый» (le roué), владельца казино, который содержал мадемуазель Ланж и предоставлял ее своим клиентам. Затем потребовался покровитель, который представил бы новоявленную графиню ко двору. Когда несколько человек отказались выступить в этой роли, взяться за нее согласилась пожилая мадам де Беарн в обмен на погашение своих карточных долгов. После того как 22 апреля 1769 года мадам Дюбарри была представлена в Версале, вокруг нее сформировался новый центр влияния, хотя и считалось, что она не интересуется политикой.

Парижская публика узнавала об этих подробностях в течение нескольких месяцев, однако сразу стало очевидно, что новая дофина терпеть не может очередную фаворитку короля. Мария-Антуанетта не желала с ней разговаривать, а Шуазель отказался обхаживать мадам Дюбарри, попытавшись сделать любовницей Людовика свою родную сестру, герцогиню де Грамон. В то же время враги Шуазеля использовали мадам Дюбарри как рычаг для усиления своего влияния на короля. Предводителем этих недругов герцога был Рене-Николя-Шарль-Огюстен де Мопу, который в 1768 году унаследовал от своего отца пост канцлера – главы судебной системы королевства[259]. 22 декабря 1769 года Мопу убедил Людовика назначить генеральным контролером финансов аббата Жозефа-Мари Терре, и оба они немедленно приступили к ослаблению позиций Шуазеля.

Как обычно, эта информация просочилась в Париж благодаря слухам, которые дополнялись стихами, песнями и памфлетами. В стихах, которые писали сторонники Шуазеля, его враги, как правило, представали воплощением злодейства:

Газетчики выставляли Мопу и Терре самыми ненавистными персонами из правительства, равных которым людская память не сохранила. Канцлер в их изображении оказывался человеком, ненасытно жаждущим власти, а о холодном и непреклонном генеральном контролере говорилось, что он обескровил страну.

Ходили слухи, что Терре отчислял мадам Дюбарри огромные суммы из королевской казны, а король осыпал фаворитку роскошью, например, подарил ей карету стоимостью 60 тысяч ливров, которую парижане видели в магазине Франсьена на площади Каррузель. Многим казалось, что эта карета намного превосходит свадебную карету дофины, а какой-то пьяный выкрикнул на улице, что это позорная трата денег народа, когда он не может позволить себе купить хлеба[261].

Арди в своих заметках описывал борьбу за влияние в Версале в соответствии с теми сведениями, которые доходили до Парижа. Он отмечал, что в сентябре 1770 года главной темой толков были попытки Шуазеля и Мопу вытеснить друг друга из правительства, а в ноябре велись разговоры об одном бурном заседании Королевского совета, на котором, по слухам, Шуазель обвинил Терре в подрыве репутации государства. Многие парижане полагали, что генеральный контролер вскоре будет вынужден уйти в отставку, однако к декабрю появились сведения, что центр силы сместился в пользу Терре и Мопу из‑за кризиса на другом фронте. Как мы увидим дальше, в этот момент конфликт между короной и парламентом обострился настолько, что публика поверила, будто Мопу планирует уничтожить парламент и создать совершенно новую судебную систему. Поскольку этот план даже не был представлен Королевскому совету, Шуазель, у которого в ходе дела иезуитов сложились тесные связи с parlementaires (членами парламента), попал впросак. Шестого декабря Арди отметил, что падение парламента казалось неизбежным: «Весь Париж был повергнут в глубочайший ужас»[262].

Мопу смог осуществить этот переворот лишь в середине января 1771 года, но еще до этого, 24 декабря, король отправил Шуазеля и Праслена в отставку, а затем и в ссылку. Публика восприняла их крах как политическую «революцию» (это слово еще не имело той силы, которую оно приобрело в 1789 году) и связывала его с «заговором», организованным мадам Дюбарри и Мопу[263]. Однако это мнение, сформированное слухами и представлением о политике как о чем-то большем, чем придворные интриги, возникло без учета важнейшего аспекта всей ситуации – международных отношений. Арди и другие наблюдатели совершенно не упоминали о международном кризисе, который грозил ввергнуть Францию в катастрофическую войну. Вступив в альянс с Австрией, Шуазель заключил Pacte de Famille (Семейный пакт), который сделал две монархии во главе с Бурбонами – Францию и Испанию – близкими союзниками в тот момент, когда Испания готовилась начать войну против Британии из‑за конкурирующих притязаний на Фолклендские острова у побережья Аргентины. Шуазель начал мобилизацию французской армии и флота в надежде заставить британцев отступить, однако из сообщений в прессе становилось ясно, что те были готовы сражаться, а превосходство военно-морской мощи Британии, продемонстрированное во время Семилетней войны, указывало на то, что она победит. Более того, Франция была обременена долгами, которые не погашались с момента окончания Семилетней войны, из‑за чего, утверждал Терре на заседаниях Королевского совета, финансирование нового конфликта становилось невозможным. На сей раз Людовик XV непосредственно вмешался в ход событий и отверг политику Шуазеля. Войны удалось избежать, и Шуазель был отправлен в отставку. Парижане ничего не знали о дебатах в Королевском совете, однако могли следить за международным кризисом по публикациям в «Лейденской газете» и других изданиях[264]. На протяжении всего декабря 1770 года в сообщениях из Лондона, Мадрида и Кадиса говорилось, что Испания и Англия находятся на грани войны, а Франция намерена сражаться на стороне испанцев. Однако, по утверждению Арди, публика обсуждала лишь распри в Версале, сопротивление парламента правительству, повышение цен на хлеб, а еще погоду, поскольку сильное наводнение в середине декабря нанесло сокрушительный ущерб нескольким провинциям: были разрушены по меньшей мере 30 мостов и сотня зданий. Судя по «Тайным заметкам», эти темы подробно освещались в нелегальной прессе, однако об угрозе войны там совершенно ничего не говорилось.

Современные историки, имеющие возможность не только оглянуться на события прошлого, но и изучать документы, недоступные в 1770 году, возможно, сделают вывод, что парижская публика была не в состоянии понять причины падения Шуазеля[265]. Однако, с точки зрения парижан, крах могущественного министра вписывался в определенную схему. Другие министры, например Морепа и Машо, тоже утратили власть, как только потеряли свое положение при дворе, а придворные интриги укладывались во всеобщее представление о порочности Версаля, где злонамеренные министры вступали в сговор с развратными королевскими любовницами. Люди искушенные были осведомлены о ситуации лучше, однако данное мнение стало перерастать во враждебное отношение к политической системе в целом и глубоко укоренилось в течение следующих четырех лет, когда Мопу совершил переворот, выступив против парламента, и подавил всю оппозицию. В результате парижане столкнулись с ситуацией, которую воспринимали как ничем не сдерживаемый деспотизм правительства.