Среди картин, возникавших в воображении парижан, ничто не могло сравниться с возможностью заглянуть в petits apartements (малые апартаменты) Версаля – в личные покои Людовика XV, где он отдыхал со своими любовницами и ближним кругом, а еще лучше – в Олений парк, ту часть Версаля, где к услугам короля содержались сексуально привлекательные женщины для свиданий на одну ночь. Обычные люди в такие места, конечно, никогда бы не попали, но они представляли их в своем воображении, исходя из сплетен и подпольной литературы. Полиция отслеживала разговоры о любовных делах королевской династии и любые прочие толки, которые могли казаться крамольными, однако секретные агенты сообщали в основном о пустяках[232]. Секс вне брака в Версале был совершенно обычным делом. Наличие у короля любовниц воспринималось как должное, а всеобщий любимец Генрих IV вызывал восхищение своей склонностью к распутству. Статус maîtresse en titre – официальной фаворитки короля – при дворе пользовался уважением. Однако в середине века распространявшиеся слухи становились все более грязными, и к моменту смерти мадам де Помпадур, наступившей 15 апреля 1764 года, эти слухи были наполнены враждебностью и презрением.

Большинство слухов распространялось из самого Версаля. Придворные постоянно подхватывали сведения, которые можно было использовать в борьбе за то, чтобы оказаться в фаворе или помешать усилению соперника, как это было при Людовике XIV. Однако, когда придворные толки провоцировали распространение «публичных сплетен» в Париже, их можно было использовать как политическое оружие. Вспомним историю о том, как свержению Морепа способствовали сплетни, становившиеся песнями, в совокупности с придворными интригами. А когда городские толки превращались в печатное слово, это могло вылиться в дело государственной важности, граничащее с lèse-majesté (оскорблением величества).

Обратимся к одному из первых примеров этого процесса, который демонстрирует, как отношения Людовика XV с двумя его любовницами[233] стали превращаться в легенду. Этот сюжет впервые появился в печати в виде сказочного романа «Танастес» (Tanastès), написанного Мари Мадлен Бонафон, горничной принцессы де Монтобан[234], и опубликованного в 1745 году. Это был так называемый roman à clé (роман с ключом), содержавший подсказки, которые позволяли идентифицировать людей, скрывавшихся под вымышленными именами. Его главный герой Танастес (Людовик XV), король Заримуа (Франции), напоминает персонажа повести о докторе Джекиле и мистере Хайде. В своей злой ипостаси он правил как деспот и завел трех любовниц, одну за другой. Третья из них сопровождала короля на войну, однако из‑за ее амбиций на фронте возникла критическая ситуация, а любовница умерла. Король не мог найти выхода для своей похоти, а королева, попавшая под чары властолюбивых жрецов, отказалась делить с ним ложе. К счастью, тогда лучшее «я» короля вновь овладело его духом. Во время бала-маскарада в честь свадьбы дофина он влюбился в «грацию» (grâce) (Помпадур), которая стала его четвертой любовницей, и история оставляла надежду, сопровождаемую, впрочем, серьезными сомнениями, что новая фаворитка поможет ему царствовать долго и счастливо.

Содержавшийся в романе «ключ» намекал на предшествующих любовниц короля – трех дочерей маркиза де Неля, о которых уже шла речь в главе 2. Третья из сестер, герцогиня де Шатору (в романе ее зовут Ардентина), действительно последовала за Людовиком XV на фронт во время Войны за австрийское наследство. В августе 1744 года король, к ужасу своих подданных, серьезно заболел, находясь в Меце. Епископ Суассонский (в романе – Амариэль) принял его исповедь, совершил соборование и возглавил публичное покаяние короля в супружеской измене, а мадам де Шатору тем временем отбыла в Париж. Но после выздоровления, несмотря на всеобщее восхищение, которое охватило французов и принесло королю прозвище Возлюбленный, Людовик решил приняться за старое. Он согласился вернуть мадам де Шатору достойное положение в Версале, однако она заболела и умерла, не успев появиться при дворе. Затем поползли слухи о чрезмерной религиозности королевы и ее отказе вступать с Людовиком в интимные отношения[235]. Тем временем он несколько раз встречался, в том числе на балу в честь свадьбы дофина, с Жанной-Антуанеттой Пуассон, которой позже даровал титул герцогини де Помпадур. 14 сентября 1745 года она была формально представлена двору и стала официальной фавориткой короля.

Все это складывалось в великолепный сюжет: первые опыты короля с любовницами, его столкновение со смертью, трагический конец мадам де Шатору и триумф мадам де Помпадур. Кроме того, в нем присутствовала эпатажность, поскольку кое-кто видел в сексуальных отношениях короля с сестрами де Нель инцест. Однако до парижан доходили лишь отрывочные сведения об этой стороне жизни короля. Мадемуазель Бонафон же собрала все это в связный рассказ и, что еще хуже с точки зрения властей, опубликовала его в виде книги. 27 августа 1745 года ее бросили в Бастилию. На допросе, проведенном генерал-лейтенантом полиции Клодом-Анри Фейдо де Марвилем, Бонафон сообщила, что составила сюжет своего романа из версальских сплетен. Марвиль ей не поверил. Как, спрашивал он, могла горничная, женщина, работавшая прислугой, написать роман? На это Бонафон ответила, что написала уже очень много – начало второго романа, пьесу и большое количество стихотворений, хотя они и не вышли в свет. А на вопрос о том, как ей удалось опубликовать «Танастес», она сообщила, что воспользовалась знакомствами в среде прислуги. Слуга младшей воспитательницы дофина договорился о печати с одним книготорговцем в Версале (дворец был буквально усеян книжными лавками, а придворные были заядлыми покупателями запрещенных книг), а тот отпечатал роман у вдовы Ферран в Руане. Готовые экземпляры были доставлены на секретный склад в Версале, затем тайно переправлены кучерами, согласившимися помочь благому делу, в Париж, где их принял управляющий городской резиденцией некоего маркиза, сложил их в этом доме и раздавал разносчикам. Мадемуазель Бонафон в качестве причитающейся ей доли во всем предприятии получила 200 экземпляров. Ее продержали в Бастилии четырнадцать с половиной месяцев, после чего ее здоровье настолько ухудшилось, что она едва не умерла, и ее перевели в монастырь бернардинок в Мулене, где Бонафон оставалась в заключении в течение двенадцати лет.

Хотя мадемуазель Бонафон оправдывалась, утверждая, что просто сочинила роман на основании слухов при дворе, она признавала, что ее книга вызвала бурную реакцию (grand bruit) у публики. Эта история служит иллюстрацией того, как происходило распространение информации при Старом порядке: из устной формы в печатную и обратно в устную, – и демонстрирует, что в этом процессе участвовали посредники как на самом верху, так и почти в самом низу социальной лестницы.

В случае других произведений использовалась та же схема распространения историй о королевских любовницах среди широкой публики. Два из них, также написанных в жанре «романа с ключом», как и «Танастес», требовали особого способа чтения, расшифровки и решения головоломок. Многие читатели XVIII века были знакомы с таким подходом к текстам, потому что они регулярно решали головоломки наподобие logogriphes, énigmes и bouts rimés (логогрифов, загадок и буриме – заданных рифм для стихов) в таких изданиях, как Mercure de France («Французский Меркурий»). Кроме того, читатели знали, как расшифровать аллюзии в произведениях авторов XVII века, например Лафонтена и Бюсси-Рабютена. Тем не менее головоломки могли быть сложными, о чем можно судить по заметкам на полях, иногда содержавшим ошибки, и по ключам к текстам, которые часто продавались отдельно и порой давали противоречивые ответы.

Сочинение под названием Mémoires secrets pour servir à l’histoire de Perse (1745) («Тайные заметки по истории Персии»), написанное, возможно, Антуаном Пеке, чиновником Министерства иностранных дел, представляло собой сложное многостраничное иносказательное описание истории Европы начиная с 1715 года. До 1769 года эта книга выдержала по меньшей мере шесть изданий, и «ключи» к ней, с шестью экземплярами которых можно ознакомиться в Библиотеке Арсенала и Муниципальной библиотеке Парижа, сильно различались. В одном из «ключей» указано 168 персонажей, а на полях текста в виде рукописных пометок, сделанных, по-видимому, в XVIII веке, указывается еще с десяток дополнительных действующих лиц. Еще один «ключ» содержит 208 персонажей, 25 из которых добавлены от руки. Читателям также приходилось расшифровывать географические названия. Некоторые из них были простыми: под Персией, очевидно, имелась в виду Франция, а под Японией – Англия. Но что такое Кабул (так именовался Ганновер) или Лахор (Саксония)? Эта игра в угадайку, где нужно было правильно установить персонажей, а заодно и решить географическую головоломку, была вызовом для самых проницательных читателей. Что же касается тех, кто с трудом пробирался сквозь текст, то они могли получить удовольствие от богатых описаний геополитических раскладов. И даже неискушенные читатели могли догадаться, что под именем Ша-Сефи (Cha-Sephi) скрывается Людовик XV. Этот персонаж был изображен как человек красивый и добродушный, но неэффективный, нерешительный, испытывающий неприязнь к труду, увлеченный охотой и женщинами и не способный править королевством – «одним словом, как государь, которому недоставало духа, необходимого для монарха»[236].

В сочинении Les Amours de Zéokinizul, roi des Kofirans («Любовь Зеокинизуля, короля Кофирана»), автором которого, вероятно, был Клод-Проспер Жолио де Кребийон, он же Кребийон-сын, или Лоран Англивиль де ла Бомель, подобная история рассказывается в антураже Африки, но здесь дипломатия уходит на второй план в сравнении с описаниями любовных интриг. Читателю требовалось расшифровать анаграммы, хотя большинство из них были очевидны: кофиранцы – французы, Зеокинизуль – Людовик XV, а у мадам де Помпадур было забавное имя Воромпдап. Эта книга также привлекла внимание многих читателей и до 1789 года выдержала по меньшей мере восемь изданий. Тексты из четырех изданий, хранящихся в Национальной библиотеке Франции, содержат три разных «ключа». В одном из них дается решение для 44 анаграмм, в другом – для 58, а в третьем – для 65. Местами они расходятся, и читатели XVIII века иногда не соглашались с предложенными разгадками, судя по пометкам на полях, содержащим дополнения и исправления к «ключам», которые прилагаются к тексту. Можно представить, что парижские остряки воспринимали эту книгу как салонную игру или как конкурс в кафе, читая ее вслух и смеясь или аплодируя при каждом упоминании какого-то персонажа. Весь текст был довольно легким, забавным, скабрезным, стремительным и отличался большим повествовательным мастерством в манере пикантных романов Кребийона «Диван» (Le Sofa) и «Шумовка» (L’Ecumoire) (Кринельбол – имя автора, указанное на титульном листе, – является анаграммой фамилии Кребийон, однако за этим псевдонимом мог скрываться и кто-то другой). Вместо высокой политики публику в этом произведении ждали низменные интриги, по большей части направляемые духовенством и возбуждающие либидо короля. Но на сей раз сюжет явно нес в себе политический подтекст. Королевство кофиранцев поддалось пагубному влиянию имамов, факиров и мулл, а король – глупый, бестолковый и ставший жертвой своих страстей – превратился в тирана: «Правительство, прежде монархическое, стало совершенно деспотичным»[237].

Публика, занимавшаяся расшифровкой «романов с ключом», была относительно малочисленна. Наибольший вред монарху и его любовницам наносил другой жанр – песни, которые, как мы видели в главе 3, добирались в Париже до каждого. Песни, в которых высмеивалась мадам де Помпадур, распространялись в таком количестве, что из‑за каламбура, связанного с ее девичьей фамилией Пуассон («рыба»), их стали называть пуассонадами. Парижане воспринимали их как жанр, схожий с мазаринадами (mazarinades)[238], сопровождавшими восстание Фронды в 1648–1652 годах, хотя пуассонады не призывали к бунту, а в основном осуждали разложение двора. Многие такие песни исходили от придворных, но получали широкое распространение среди парижского простонародья и, подобно «романам с ключом», выставляли Людовика XV невежественным, некомпетентным и «безразличным». В то же время в насмешках над мадам де Помпадур сквозила аристократическая надменность, поскольку это была первая официальная фаворитка короля буржуазного происхождения[239]:

Талантливый поэт Шарль Колле отмечал в своем дневнике, что многие пуассонады сочинялись придворными, поскольку «в них нет руки художника». Он считал, что для таких произведений свойственны отвратительная сентиментальность и низкое качество стихосложения. В качестве примера Колле приводил такую песню:

Но, откуда бы ни появлялись пуассонады, они обращались ко «всему Парижу», а Париж дерзко отвечал:

Став официальной фавориткой короля в Версале, мадам де Помпадур заняла центральное место в парижской медиасфере благодаря не только песням, но и различным изображениям, памфлетам, а в особенности слухам. Их накапливающийся эффект можно проследить по дневнику Барбье и «Тайным заметкам». Поначалу мадам де Помпадур очаровала публику благодаря сообщениям о ее таланте актрисы, танцовщицы и певицы. Парижане узнали, что она ставила пьесы и комические оперы для короля и небольшой группы фаворитов при дворе. Затем эти зрелища превратились в великолепные представления с тщательно продуманными костюмами и декорациями. Получив прекрасное музыкальное образование и обладая приятным, хотя и тонким певческим голосом, мадам де Помпадур, как утверждалось, не уступала профессионалам из Оперы и Театра итальянской комедии. Людовик слыл «меланхоликом» и легко впадал в скуку[242]. Поэтому мадам де Помпадур прилагала все усилия, чтобы развлечь короля. В дополнение к комическим операм и спектаклям она организовывала всевозможные вечеринки в приватных апартаментах и во время напоминавших отпуск поездок в различные королевские замки, где Людовик мог наслаждаться сменой обстановки и предаваться своей страсти к охоте.

Что же касается его страсти к женщинам, то ходили слухи, что мадам де Помпадур может быть оттеснена какой-то другой красавицей, за которой стоит та или иная враждебная ей группировка при дворе. Некоторое время считалось, что серьезную угрозу для нее представляет графиня де Шуазель-Романе, поскольку она была аристократкой и имела хорошие связи, но в 1752 году она стала слишком много на себя брать и была удалена от двора вмешательством графа де Стенвиля, который позже получил титул герцога де Шуазеля[243] и стал самым могущественным союзником мадам де Помпадур в правительстве. Также ходили слухи, что король как искренний католик раскается, исповедуется и получит отпущение грехов, чтобы иметь возможность причаститься. Опасным для мадам де Помпадур временем считалась пасхальная неделя, поскольку в это время духовники короля внушали ему ощущение собственной греховности, а любовница отходила на второй план. И все же, согласно слухам, доходившим до Парижа, Людовик не мог заставить себя отказаться от супружеских измен даже после того, как примерно в 1752 году перестал спать с мадам де Помпадур. К тому времени она, по общему мнению, укрепила свою власть над ним, организуя распорядок дня короля, наполняя его время развлечениями и даже поощряя его романы с красотками, слишком молодыми и простодушными, чтобы угрожать ее положению официальной фаворитки.

Одной из первых таких красоток, по слухам, была хорошенькая девушка-плебейка 15 или 16 лет, которая, вероятно, встретилась королю на пути в садах замка де Шуази. Некоторое время Людовик держал ее в маленьком домике в той части Версаля, которая была известна как Олений парк (Parc-aux-Cerfs). Вскоре он переключился на других девушек, одной из которых, по слухам, было всего 12 лет. Согласно «историям», которые ходили по Парижу, однажды внимание монарха привлекла обнаженная фигура на одной картине (позже утверждалось, что это одалиска кисти Франсуа Буше, хотя есть и другие версии). Людовик попросил продемонстрировать ему оригинал и вскоре поместил девушку в свой, по выражению парижан, «гарем». Это была Луиза О’Мерфи, жившая в Париже дочь сапожника-ирландца, хотя для парижан, которые не могли выговорить ее имя, она была la petite Morphise («маленькой Морфизой»). Ходили слухи, что вскоре она заменит мадам де Помпадур, но в конце концов стало известно, что Луиза родила девочку, вышла замуж с приданым в 200 тысяч ливров и стала вести незаметную жизнь где-то в провинции. Людовик никогда не признавал своих незаконнорожденных детей. Он обеспечивал их матерей мужьями и пенсионом, а мадам де Помпадур оставалась при этом в качестве официальной фаворитки. Несмотря на слухи о других интрижках, которые постоянно просачивались из Версаля, парижане приходили к мнению, что официальная любовница пользовалась неизменным расположением короля и даже хорошо ладила с королевой, которая согласилась присвоить ей титул dame du Palais de la Reine (дамы королевского дворца)[244].

Что бы парижане ни думали о сексуальной жизни Людовика – а их реакция варьировалась от удивления до негодования, – они считали предосудительными ее издержки. Особенно людей возмущала расточительность, связанная с мадам де Помпадур: она получала драгоценности, ренты и недвижимость, начиная с титула маркизы и заканчивая замками Креси-ан-Бри и Менар, Елисейским дворцом и изысканным шато Бельвю[245]. Многие полагали, что еще хуже было обретение фавориткой политической власти. Смирившись с неизбежностью появления королевских любовниц, парижане считали, что интриги не должны выходить за пределы приватных апартаментов. Но вскоре в столице уже с ужасом обсуждали, что мадам де Помпадур может назначать и удалять министров. Утверждалось, что именно она организовала смещение Филибера Орри с поста генерального контролера финансов и замену его на Машо, а затем, низвергнув Морепа, она стала контролировать все назначения. По слухам, Помпадур назначила Франсуа-Иоахима де Пьера де Берни министром иностранных дел и устроила так, что принц де Субиз командовал крупнейшей армией Франции во время Семилетней войны. После унизительного поражения Субиза при Россбахе дофин якобы заявил мадам де Помпадур, что ей следует ограничиться назначением налоговых откупщиков, а не армейских генералов[246]. «Говорят, что министры отчитываются перед ней обо всех делах, прежде чем они будут рассмотрены в Совете, – писал Барбье. – Она занимается военными вопросами и всеми государственными делами»[247]. Поскольку Помпадур была известным врагом королевского духовника-иезуита, общественность приписывала роспуск ордена иезуитов в значительной степени ее влиянию. Одна популярная эпиграмма заканчивалась фразой «И Помпадур избавится от иезуитов», а уличные торговцы продавали картинку, на которой она и Шуазель расстреливали толпу иезуитов, в то время как на заднем плане магистраты из парламента копали рвы для их захоронения[248].

Единственным аспектом правления Помпадур, который нравился отдельным представителям публики или по меньшей мере некоторым газетчикам, была ее роль покровительницы искусств и союзницы «философов». В юности она встречалась со многими литераторами в парижских салонах, а в начале своей супружеской жизни в замке Этиоль приглашала избранных, включая Монтескье и Вольтера, в собственный салон. После переезда в Версаль Помпадур назначила своим медиком ведущего представителя физиократов Кенэ и поддерживала «Энциклопедию», о чем отчетливо свидетельствует ее портрет работы Мориса-Квентина Делатура. После смерти Помпадур 15 апреля 1764 года «Тайные заметки» отдали ей дань уважения как «женщине-философу»: «Исключительное покровительство, которое она оказывала литературе, ее вкус к искусству не позволяют обойти молчанием такое печальное событие»[249].

Несмотря на это выражение сочувствия, парижане не проливали слез по поводу смерти мадам де Помпадур. К тому же ее уход в мир иной не положил конец череде любовниц Людовика XV. В восприятии парижан это была лишь очередная ступень в той нисходящей траектории, которая вела от сестер де Нель, придворных аристократок, к куртизанке мадам Дюбарри, с которой мы еще встретимся в следующих главах.