Иезуитам принадлежало первое место среди «страшилок», преследовавших парижан. Недруги иезуитов, в особенности янсенисты, выставляли их главными злодеями XVIII века, и вот какие обвинения им предъявлялись. Иезуиты скрывались за престолами, нашептывая монархам злобные советы, обучали молодежь в безнравственном духе (казуистике, пробабилизму[168] и собственно иезуитству). Они слепо следовали приказам своего «генерала» в Риме[169], который управлял ими, как деспот своими рабами. Они приносили в жертву интересы Франции, в особенности Галликанской церкви, глобальным амбициям своего ордена. Наконец, считалось, что иезуиты поддерживают цареубийство – по сути, именно они несли ответственность за убийства Генриха III и Генриха IV, это они вдохновили Дамьена на покушение на Людовика XV, которое привело бы к власти дофина, их сторонника[170]. Парижане черпали подобные представления из кривотолков о заговорах, из различных памфлетов и еженедельных выпусков «Церковных новостей», хорошо информированного и неисчерпаемого источника янсенистской пропаганды[171].
Тем не менее иезуиты оставались во Франции влиятельной и респектабельной группой. Они обучали представителей элиты в 111 коллежах (collèges), или средних школах, в частности в лицее Людовика Великого в Париже, где одним из самых взбалмошных и блестящих учеников был Вольтер. Лицей, основанный в 1563 году и первоначально именовавшийся Клермонским коллежем, занимал внушительное здание в самом центре Парижа, на улице Сен-Жак. Помимо многих других учреждений, иезуиты содержали 21 семинарию и 13 гостевых домов для членов ордена. С начала XVII века они выполняли роль directeurs de conscience (духовников) в качестве королевских исповедников. Филипп-Онуфр Демаре, с 1753 года бывший духовником Людовика XV, проявлял себя в решающие моменты, такие как кризис, последовавший за покушением Дамьена, и, несмотря на репутацию иезуитов как пособников безнравственности, отказывался одобрять отношения Людовика с мадам де Помпадур. Иезуиты пользовались значительным влиянием при дворе, распространявшимся через «партию благочестивых» (dévot), в которую входили королева, дофин и канцлер Ламуаньон де Бланмениль. На 1760 год подавляющее большинство епископов демонстрировали благосклонное отношение к иезуитам, поскольку янсенисты на протяжении предшествующих четырех десятилетий изгонялись из рядов высшего духовенства. На тот момент для большинства парижан предположение, что иезуитов можно выставить из королевства, было немыслимым – и все же спустя пять лет Общество Иисуса прекратило свое существование во Франции[172].
Крах иезуитов стал одним из тех событий, к которым в повседневных разговорах применяется слово «дело» – affaire. Во второй половине XVIII века подобные «дела» происходили все чаще, оказывая огромное влияние на представления парижан об общественной жизни. «Дела» обычно складывались вокруг судебных процессов, в ходе которых абстрактная проблематика превращалась в живые драмы, разыгрываемые в залах суда перед большой аудиторией и освещаемые в прессе. Как уже отмечалось выше, юридические заключения – так называемые mémoires (записки, «мемуары») и factums (изложения дел) – часто печатались и распространялись в виде брошюр, не подлежавших цензуре, поскольку они считались частью правовой процедуры – при условии, что на них стояла подпись юриста.
Дело иезуитов – L’affaire des Jésuites – началось в 1760 году, когда торговые суды[173] Марселя и Парижа вынесли решение против иезуитов по делу о банкротстве отца Антуана Лавалетта, организовавшего торговлю сахаром и другими колониальными товарами с Мартиники в громадных объемах. Формально Лавалетт духовно окормлял туземцев, но на деле управлял плантацией с рабами и экспортировал ее товары во Францию. Накануне Семилетней войны английские каперы захватили пять его кораблей, после чего Лавалетт не мог оплачивать векселя, которые он выписал для покрытия долгов иезуитов и которые рассчитывал выкупить за счет продажи своих товаров. Лавалетт обанкротился, но пригрозил, что по его следам отправится и один из его кредиторов – торговый дом купцов Лионси и Гуффра, который затем попытался взыскать свой долг в размере 1,5 миллиона ливров, подав судебный иск к патрону Лавалетта, главе миссии иезуитов в Гваделупе. Когда торговые суды вынесли решение в пользу Лионси и Гуффра, иезуиты подали апелляцию в Большую палату Парижского парламента. Однако это был неразумный шаг, поскольку после предшествующих конфликтов вокруг буллы Unigenitus и отказа в причастии сторонникам янсенизма в парламенте набирала силу «партия янсенистов». Правда, пожилые магистраты из Большой палаты были известны своей умеренностью в сравнении с горячими головами из Следственной палаты и Палаты прошений, а 104 человека из 250 членов всех палат получили образование в лицее Людовика Великого. К тому же дела о банкротстве не привлекали особого внимания, поэтому существовала вероятность, что тяжбу удастся урегулировать и она не перерастет в полномасштабное разбирательство, к которому будет применимо слово affaire.
Однако этот случай отличался от других не только потому, что в нем был замешан монашеский орден, но и по еще одной причине: парижане связывали его с чередой впечатляющих событий, произошедших двумя годами ранее в Португалии. После того как 3 сентября 1758 года неизвестный совершил попытку покушения на короля Португалии Жозе I, всесильный премьер-министр португальского правительства Себастьян Жозе де Карвалью-и-Мело (с 1769 года он носил титул маркиза Помбала) возложил ответственность за это на иезуитов и их союзников из числа высшей аристократии. После того как специальный трибунал осудил предполагаемых заговорщиков, португальский премьер инициировал несколько кровавых казней и в сентябре 1759 года изгнал всех иезуитов из страны. По утверждению Барбье, новости из Португалии «стали темой для обсуждения по всему Парижу». Эти события вновь породили подозрения, выдвинутые в «Церковных новостях», что именно иезуиты вдохновили Дамьена на покушение на Людовика XV и спровоцировали толки о необходимости изгнать их из Франции. Опасаясь оскорблений, отцы-иезуиты едва осмеливались появляться на улицах[174].
Когда 31 марта 1761 года в Парижском парламенте началось слушание апелляции иезуитов, публика еще сохраняла к ним враждебное отношение. Собравшаяся в Большой палате толпа бурно аплодировала, когда адвокатам Лионси и Гуффра удавалось отстоять свою позицию. Восьмого мая суд обязал орден иезуитов выплатить 1 552 276 ливров в качестве компенсации ущерба. Радость публики – по замечанию Барбье, «чрезмерная, даже почти неприличная» – распространилась по всему городу, где иезуитов «слишком уж ненавидели»[175]. К этому времени спор уже велся вокруг более масштабного вопроса о легитимности нахождения иезуитов как монашеского ордена во Франции. Страстные речи двух магистратов, аббата Анри-Филиппа де Шовлена и Мишеля-Этьена Лепелетье де Сен-Фаржо, привели к тому, что парламент призвал сделать предметом расследования «конституции», или статуты, ордена. Кроме того, в записке Шарлеманя Лалурсе, адвоката-янсениста, нанятого купцом Лионси, с достаточным количеством доказательств утверждалось, что орден никогда не имел правовых оснований на территории королевства и потому может быть с легкостью изгнан.
Стремясь не допустить превышения парламентом своих полномочий, король распорядился передать рассмотрение статутов ордена королевской комиссии. Парламент подчинился, однако сумел раздобыть еще одну копию статутов и продолжить собственное расследование. В ходе первого раунда дебатов, проходившего с 3 по 7 июля, парламентарии делали акцент на угрозе, исходящей от иезуитов как агентов папы римского, для свобод Французской, или Галликанской, церкви. Согласно декларации 1682 года, эти свободы исключали вмешательство папы в мирские дела Галликанской церкви, которая по-прежнему подчинялась власти короля. Уже упомянутый де Шовлен сыграл на повышение, выступив 8 июля с речью, в которой осудил иезуитов за поддержку идеи цареубийства (в основном звучавшую в трактатах, опубликованных в XVI и XVII веках, однако эти сочинения переиздавались вплоть до 1757 года) и связал их с нападением Дамьена на Людовика XV. Риторика выступления де Шовлена была наполнена таким пафосом, что многие слушатели были доведены до слез[176].
Печатная версия речи Шовлена вскоре разошлась по Парижу, а к ней прилагалась 155-страничная антология цитат из иезуитских изданий, составленная так, что у читателя волосы вставали дыбом. Этот сборник создавал впечатление, что иезуиты могли оправдать все что угодно: они намеревались подчинить мир тирании своего генерала, повсюду плели заговоры и строили козни, а если какой-то правитель становился у них на пути, они его устраняли. В числе многочисленных «порочных» иезуитских наставлений по этике упоминалось Theologia moralis («Моральное богословие» – лат.) Германа Бузембаума, впервые опубликованное в 1645 году и выдержавшее 50 изданий вплоть до 1757 года, года «отвратительного нападения Дамьена, которое до сих пор заставляет нас стенать». Это сочинение служило доказательством того, что иезуиты никогда не отступали от своей приверженности идее цареубийства[177]. За этой публикацией последовала лавина других памфлетов. Например, брошюра Idées générales des vices principales de l’institut des Jésuites («Общие представления об основных пороках ордена иезуитов») представляла собой перечисление иезуитских прегрешений. Текст под заголовком Dénonciation des crimes et attentats des soi-disant Jésuites («Разоблачение преступлений и нападений так называемых иезуитов») предупреждал об их политических амбициях. В десятках пасквилей иезуиты обвинялись в бесконечных мерзостях – от содомии до цареубийства. Внушительное двухтомное сочинение Histoire générale de la naissance et des progrès de la Compagnie de Jésus («Общая история возникновения и развития Общества Иисуса»), авторами которого выступили два убежденных янсениста, Луи-Адриен Ле Пэж и Кристоф Кудретт, представляло собой энциклопедический и тщательно документированный обзор возвышения иезуитов, который послужил арсеналом доводов для парламентов. В действительности Ле Пэж выступал координатором стратегии парламентов, оставаясь в тени под покровительством принца де Конти[178]. Парижане понятия не имели об этих закулисных махинациях, но в подавляющем большинстве поддерживали борьбу с иезуитами[179].
Идеологическая напряженность росла, и правительство попыталось охладить ситуацию, приказав парламенту отложить принятие решения по статуту иезуитов на год. Однако 6 августа парламент издал два решительных эдикта. Во-первых, 24 иезуитских сочинения приговаривались к сожжению государственным палачом «как мятежные, разрушающие все принципы христианской морали, проповедующие убийственную и отвратительную доктрину, направленную не только против безопасности жизни граждан, но даже против священных особ монархов». Затем парламент постановил, что все иезуитские школы, находящиеся в зоне его юрисдикции, должны быть закрыты к 1 октября (позднее этот срок был продлен до 1 апреля 1762 года). Кроме того, эдикт воспрещал иезуитам принимать в орден новых членов и требовал, чтобы все студенты и послушники иезуитских учебных заведений покинули свои школы и семинарии[180].
Этот смелый ход ошеломил парижан. Люди выстраивались в очереди, чтобы получить копии эдиктов прямо из типографии, и скупали все имеющиеся у уличных торговцев экземпляры. По утверждению Барбье, большинство одобряло действия парламента, хотя кое-кто опасался, что они подорвут авторитет короля, поскольку иезуиты служили духовниками монаршей семьи на протяжении двух столетий. Все, кто следил за политикой, ждали реакции Людовика, предполагая, что он может отменить парламентские эдикты и вынести это дело на свое личное рассмотрение. Однако король хранил молчание в течение нескольких дней, и наиболее осведомленные лица среди публики – «политиканы» и «резонеры», как называл их Барбье, – заподозрили, что герцог де Шуазель, доминирующая фигура в правительстве, не питает к иезуитам особой симпатии и стремится к умиротворению парламента[181]. Как отмечалось в предыдущей главе, увеличение налогов вызвало огромное недовольство, которое парламенты как в провинциях, так и в Париже мобилизовали против Версаля. Правительство, отчаянно пытавшееся привлечь средства за счет займов и новых налогов, для утверждения которых требовалась парламентская регистрация новых эдиктов, не могло позволить себе усугублять политические затруднения религиозным конфликтом.
К концу месяца стало ясно, что король не отменит указы от 6 августа. Он просто приказал парламенту отложить их действие на год, а парламент при регистрации этого распоряжения объявил, что продлевает данный срок всего на шесть месяцев, то есть все иезуитские школы должны были закрыться 1 апреля 1762 года. В обоснование своего сопротивления позиции короля парламент проголосовал за то, чтобы прислать Людовику выдержки из сожженных книг в качестве доказательства угрозы, которую иезуиты представляли для всех его подданных и особенно для него самого – из‑за доктрины цареубийства. Когда эти тексты дошли до короля, тот отреагировал прохладно, но не стал возражать против закрытия школ. Барбье пришел к выводу, что Шуазель теперь встал на путь борьбы с иезуитами – по стратегическим соображениям, поскольку ему нужно было убедить парламент зарегистрировать указ о предоставлении займа в размере 40 миллионов ливров. Большие толпы людей, посещавшие заседания парламента в августе и сентябре, к концу года праздновали победу над иезуитами, которые в ноябре получили вотум поддержки на собрании высшего духовенства, но парижане по-прежнему испытывали к ним сильную ненависть[182].
В начале 1762 года инициатива в борьбе с иезуитами перешла к провинциям. 12 февраля парламент Руана предпринял радикальный шаг, изгнав всех иезуитов из зоны своей юрисдикции. Их статуты подлежали сожжению, сами иезуиты должны были покинуть свои резиденции в течение пяти месяцев, а их собственность предполагалось распродать. Правительство было застигнуто врасплох, но не вмешалось. Другие парламенты – в Бордо, Гренобле, Меце, Безансоне и Ренне – последовали примеру Руана, назначив комиссии для изучения статутов местных иезуитских структур в рамках подготовки к их роспуску. Декреты этих парламентов были напечатаны и массово читались в Париже, где общественное мнение теперь склонялось к полному уничтожению иезуитов как ордена во Франции. Ходили слухи, что король придет иезуитам на помощь до того, как им придется закрыть свои школы, и 9 марта Людовик опубликовал декларацию, из которой становилось понятно, что он вмешается в дело, встав на сторону иезуитов. Однако к 1 апреля, когда должны были закрыться иезуитские школы, король так ничего и не предпринял.
К тому времени родители 150 воспитанников лицея Людовика Великого уже забрали своих детей, отцы-иезуиты распустили всех послушников, поэтому закрытие прошло без происшествий. 23 апреля парламент проголосовал за наложение ареста на все имущество иезуитов. Шестеро судебных приставов прибыли в экипажах в лицей и резиденции иезуитов, опечатали все, что там обнаружили, а проведенная инвентаризация продемонстрировала, что образ жизни иезуитов был далек от монашеского самоограничения. У членов ордена была элегантная мебель, а в кладовой хранилось «впечатляющее количество кофе»[183]. Самые ценные предметы – вазы, украшения и картины – были выставлены на продажу в рекламном издании Petites affiches («Мелкие объявления») и к декабрю проданы с аукциона. Однако ходили слухи, что ценные вещи, в том числе льняное полотно стоимостью 20 тысяч ливров и большая сумма наличными, были тайно вывезены из страны. Парламент приказал генерал-лейтенанту полиции держать резиденции иезуитов под наблюдением и выставить охрану у дверей лицея Людовика Великого. Парижские сплетни подпитывались сообщениями о впечатляющих полицейских акциях, например о том, что агенты в Лионе захватили несколько фургонов, груженных товарами, которые иезуиты пытались тайно переправить в Швейцарию. Из еще одного нелегального груза было, предположительно, изъято 18 ящиков с серебром. Ожидалось, что агенты, направленные для пресечения контрабандной пересылки иезуитского имущества в папский анклав Авиньон, конфискуют еще больше добычи. Кроме того, поступали сообщения о сомнительных финансовых операциях – выдаче займов отцам-иезуитам, действовавшим под вымышленными именами, и спекуляции недвижимостью при тайном содействии некоего виноторговца. К маю 1762 года большинство иезуитов больше не осмеливались появляться на улицах, и весь Париж, как утверждалось в «Лейденской газете», только и говорил об их изгнании[184].
Все эти действия привлекали огромное внимание. Постоянная активность судебных исполнителей, конфискация имущества лицея Людовика Великого, реклама распродаж иезуитского добра и публичные аукционы – все это возвещало о падении института, который поднялся на вершину могущества и отождествлялся с монархией благодаря своим духовникам, выступавшим в качестве совести короля. Людовик XV наблюдал за крахом иезуитов, колебался, предпринял несколько шагов, чтобы их защитить, – и в конце концов ничего не сделал. В апреле король отказался от услуг своего духовника, уволил Демаре, а в октябре Барбье писал: «Дело иезуитов в Париже кончено»[185].
На самом деле ликвидация присутствия иезуитов во Франции представляла собой неравномерный процесс, который происходил в разное время в разных частях королевства. Шестого августа 1762 года Парижский парламент запретил деятельность ордена в пределах своей юрисдикции, а к концу 1763 года такие же решения приняло большинство провинциальных парламентов. Когда Парижский парламент ввел дополнительные меры по изгнанию всех иезуитов из королевства, король в ноябре 1764 года издал эдикт, который распускал орден, но разрешал его членам оставаться во Франции в качестве секулярных священников[186], подчиняющихся местному епископу, которым во многих случаях полагался пенсион.
Проиграв дело Лавалетта, иезуиты не стали сопротивляться в судах. Они пытались заручиться поддержкой публики, выпуская собственные памфлеты, но и здесь проиграли битву за доминирование в общественном мнении. Их трактаты, отмечал Гримм, потонули в потоке враждебных по отношению к иезуитам публикаций, а самое известное из подобных сочинений Remarques sur un écrit intitulé Compte rendu des constitutions des Jésuites («Замечания по поводу „Доклада о конституциях иезуитов“») не убедило никого, кроме их сторонников[187]. Тон антииезуитской пропаганде задал парламент, опубликовавший фрагменты из произведений иезуитов под заголовком Extraits des assertions dangereuses et pernicieuses en tout genre que les soi-disants Jésuites ont, dans tous les temps et persévéramment, soutenues, enseignées et publiées dans leurs livres («Выдержки из всевозможных опасных и пагубных утверждений, которые так называемые иезуиты всегда настоятельно поддерживали, проповедовали и публиковали в своих книгах»). Этот впечатляющий том в 543 страницы представлял собой книгу-билингву: в одной колонке на каждой странице размещались оригинальные тексты, в основном на латыни, а в другой – их переводы на французский. Книга обладала всеми достоинствами официального издания и была красочно отпечатана Пьером-Гийомом Симоном, типографом парламента, в соответствии с парламентским постановлением, которым создавалась комиссия для сопоставления выдержек с оригинальными текстами и подтверждения точности переводов. Текст был разделен на разделы с описаниями различных злодеяний, совершаемых иезуитами: «Пробабилизм» (96 страниц), «Симония и злоупотребление доверием, богохульство, святотатство» (32 страницы), «Лжесвидетельство, подлог» (51 страница), «Демагогия судей, кража» (46 страниц), «Убийство» (38 страниц) и, наконец, самый длинный раздел – «Цареубийство» (98 страниц). Отрывки из наставлений для исповедующихся демонстрировали, что иезуиты считали кражу допустимым или как максимум простительным грехом, если владелец той или иной вещи ею не пользовался либо если слуга полагал, что ему недостаточно платят. Некоторые обстоятельства позволяли оправдать и убийство, за исключением отравления, хотя и здесь были оговорки: если яд проникал через одежду или сиденье стула, то это давало основание для оправдания. А если подданный убивал монарха, считавшегося тираном, такое действие признавалось похвальным и даже героическим[188]. В своем комментарии к этим документам парламент подчеркивал приверженность иезуитов цареубийству, а также настаивал на общей безнравственности их учения, которое угрожало «разорвать все узы гражданского общества, санкционируя воровство, ложь, предательство, преступнейшее распутство и вообще любые страсти и пороки». По утверждению Гримма, парижане сочли эти доводы убедительными: «Все поражены опасными и пагубными утверждениями этих старых казуистов. Простой народ охвачен священным ужасом, и многие убеждены, что иезуиты всю свою жизнь только и делают, что рассказывают своим ученикам об убийствах и прочих мерзостях»[189].
Самым действенным из многочисленных памфлетов против иезуитов был текст Compte rendu des constitutions des Jésuites («Доклад о конституциях иезуитов»), написанный Луи-Рене де Карадюком де Ла Шалоте, генеральным прокурором парламента Бретани[190]. Он разошелся тиражом в 12 тысяч экземпляров в течение месяца после публикации в феврале 1762 года и в дальнейшем многократно переиздавался вместе со столь же мощным продолжением Seconde compte rendu («Второй доклад»). Убедительность тексту Ла Шалоте придавали сдержанный тон и аргументация, тщательно подкрепленная документами. Автор отмечал, что иезуиты в принципе были не хуже других орденов, поскольку со временем любые монашеские движения приходят в упадок, однако иезуитов отличал характер их миссии. Как явствует из их устава, вместо уединения в монастырях иезуиты направлялись в мир их находившимся в Риме генералом, который требовал абсолютного повиновения. Они не были верны французской монархии и фактически не имели законного статуса во Франции. Правда, самые максималистские заявления в их работах звучали двести лет назад, однако основные принципы их организации были подтверждены в двухтомном сочинении, напечатанном в 1757 году. Хотя среди иезуитов было немало добродетельных людей, посвятивших себя педагогике, они преподавали традиционную схоластику, а в их руководствах, начиная с XVI века и по настоящее время, излагалась казуистика, которая открывала путь лжи, воровству, заговорам и ряду других грехов, ведущих к отцеубийству и цареубийству. Во Франции насчитывалось две тысячи иезуитов, готовых выполнить любой приказ своего генерала, поскольку он был единственным авторитетом, который они признавали. Они увековечили все пороки инквизиции: «фанатизм», «суеверия» и «невежество»[191].
Все это была излюбленная терминология, которую использовали в своих нападках на церковь «философы». Риторика Ла Шалоте настолько четко повторяла их взгляды, что некоторые полагали, что его текст на самом деле был написан д’Аламбером[192]. Последний же превозносил сочинение Ла Шалоте в собственном трактате «Об уничтожении иезуитов во Франции», опубликованном в 1765 году. К тому времени иезуиты уже были ликвидированы – но не янсенистами, настаивал д’Аламбер, поскольку они тоже были практически мертвы, а «философами». Ла Шалоте был одним из них, что он и продемонстрировал, разоблачив религиозный фанатизм во всех его формах, а не только иезуитство: «На самом деле смертный приговор иезуитам вынесла именно философия с помощью магистратов. Янсенизм в этом деле был всего лишь истцом. Нация, во главе которой стояли философы, желала уничтожения этих отцов церкви»[193]. Свой вклад в процесс двумя годами ранее внес и Вольтер, сочинивший короткий памфлет Balance Égale («Равновесие»), в котором перечислял все обвинения против иезуитов и как бы их опровергал, используя столь неубедительные аргументы, что вина иезуитов выглядела еще больше в сравнении с тем, что им предъявлялось. Половину своего текста Вольтер посвятил янсенистам, придя к выводу, что оба лагеря были настолько криводушны, что между ними было достигнуто равновесие[194]. Со своей стороны, д’Аламбер считал янсенистов более фанатичными, но не считал их значимой силой, поскольку они больше не привлекали внимания публики. Д’Аламбер приходил к выводу, что уничтожение ордена иезуитов следует праздновать как победу «Философии» (Philosophie).
Разумеется, д’Аламбер продвигал собственную позицию, поэтому большинство парижан, кажется, вряд ли рассматривали дело иезуитов как триумф Просвещения. И все же оно было воспринято как удар по церкви, а возможно, даже по государству. В песнях, слухах, шутках и печатных изданиях, которые распространялись на улицах в начале 1760‑х годов, появился новый – неуважительный – тон в отношении религии. В Mémoires secrets («Тайных заметках») отмечалось, что во многих песнях высшее духовенство изображалось «с крайним презрением»[195]. В пасквилях обыгрывалась связь монашества и содомии. Лавочники продавали фигурки иезуитов, сделанные из воска: их можно было заставить спрятаться в раковину, как улитку, потянув за ниточку. Кроме того, множество слухов вызвала «утка» о памфлете Les Trois Nécessités («Три необходимости») – такого текста не существовало, однако в Эльзасе местный Суверенный совет (Conseil souverain)[196] распорядился его сжечь. В этом памфлете якобы говорилось о коварном замысле свергнуть правящий режим путем принятия трех необходимых мер: во-первых, уничтожение ордена иезуитов, во-вторых, уничтожение церкви и, в-третьих, уничтожение монархии. Гримм и другие современники связывали появление этих слухов с иезуитами, которые хотели предупредить публику об опасных последствиях роспуска своего ордена во Франции. Откуда бы эта мистификация ни исходила, она была крайне эпатажной – возможно, потому, что кое-кто увидел в ней зерно истины[197].
Ликвидация ордена иезуитов во Франции действительно имела разрушительные последствия для церкви. Сопутствующий ущерб понесла и корона – слишком уж плохо Людовик XV справился с этой задачей. Еще до того, как Людовик окончательно распустил орден, очередное «дело» (affaire), задуманное Вольтером, продемонстрировало, что моральный авторитет переходит к «философам». Впрочем, последние не выступали единым фронтом. Вызов авторитету самого Вольтера был брошен в рядах «философов» одним автором, который пробудил эмоции иного рода. Прежде чем Вольтер обратился к публике со своим Traité sur la tolérance («Трактатом о веротерпимости») (1763), ее уже покорил Руссо со своим романом La Nouvelle Héloïse («Новая Элоиза») (1761).