Утро в изоляторе начиналось не с рассвета — рассвета здесь не было, только смена режимов освещения, — а со звуков. Металлический лязг дальнего шлюза, приглушённые шаги по бетону, шипение пневматики где-то за стеной. Ровный, навязчивый писк датчиков, отслеживающих сердцебиение, дыхание, активность мозга. Тюрьма для тела и лаборатория для разума — в одном месте.

Пит уже не лежал. Он сидел на краю койки, прислонившись спиной к холодной стене, и методично, с закрытыми глазами, сжимал и разжимал пальцы. Не для тренировки силы — для связи с окружением. Каждый палец по очереди: большой, указательный, средний, безымянный, мизинец. Потом в обратном порядке. Ритуал. Якорь в реальности, которая всё ещё казалась зыбкой, готовой в любой момент раствориться в белом тумане процедурной комнаты Капитолия.

Кости целы. Сухожилия на месте. Мышцы отвечают на команды. Тело — всё ещё союзник, всё ещё подчиняется воле.

Разум — другое дело. Разум оставался минным полем, где любой шаг мог обернуться взрывом. Но пока он помнил, как пользоваться телом, пока контролировал хотя бы это, — он не был полностью беспомощен.

В дверном окошке мелькнула тень. Не быстрые настороженные движения охранника — что-то другое. Лёгкие шаги, почти неслышные. Женские.

Дверь открылась, и вошла молодая медсестра с подносом. Пит видел её раньше — мельком, на периферии зрения, когда доктор Аврелия проводила осмотры. Невысокая, с тёмными волосами, собранными в практичный хвост, и глазами, в которых ещё не поселилась усталость медицинского крыла Тринадцатого. Элиас — он вспомнил имя с бейджа.

На подносе лежала не обычная безвкусная паста, которой его кормили первые дни. Тёмный хлеб — настоящий, пахнущий зерном и дрожжами, а не синтетическими добавками. Похлёбка с видимыми кусками овощей. Яблоко — маленькое, чуть сморщенное, но настоящее.

— Доброе утро, — сказала Элиас тихо, не глядя ему прямо в глаза. — Доктор Аврелия попросила улучшить ваш рацион. Для восстановления нейронных связей.

Она поставила поднос на столик у койки, и Пит заметил, как дрожат её руки. Не страх перед ним как перед монстром — скорее страх сделать что-то не так, сказать неправильное слово, нарушить хрупкое равновесие.

— Спасибо, — сказал он. Собственный голос показался чужим, хриплым от долгого молчания.

Элиас кивнула и быстро вышла, словно боялась задержаться лишнюю секунду.

Пит не тронул еду сразу. Он наклонился над подносом и вдохнул запах хлеба — глубоко, позволяя аромату заполнить лёгкие. Запах прошлой жизни: пекарни, раннего утра, тепла от печей. Результат работы отца, который вставал затемно, чтобы замесить тесто.

Вместо тёплой ностальгии — спазм в солнечном сплетении. Память пыталась вынырнуть, но натыкалась на стену пустоты, оставленную хайджекингом. Он помнил сам запах — и то, что этот запах должен был что-то значить. Но чувство исчезло, стёртое вместе с контекстом, с эмоциональной связью, которая делает воспоминание живым.

Я должен это помнить. Почему я не помню?

И откуда-то из глубины пришёл ответ — не голос, а ощущение, эхо того внутреннего диалога, который он вёл с собой в камере Капитолия:

Ты отдал это, чтобы удержать главное. Периферия — цена за ядро. Не сожалей. Сожаления ослабляют.

Пит отломил кусок хлеба и начал есть. Механически, без удовольствия. Топливо для тела, которое должно было продолжать работать.

***

Доктор Аврелия пришла через час после завтрака.

Сегодня она была без белого халата — в простой серой тунике, из-за чего походила скорее на учительницу, чем на врача. Но усталость вокруг глаз никуда не делась, и Пит подумал, что эта усталость стала частью её лица так же прочно, как морщины или цвет глаз. След тысяч пациентов, тысяч сломанных разумов, которые она пыталась склеить обратно.

Под мышкой она несла старомодную папку с бумажными листами — анахронизм в мире планшетов и экранов.

— Мистер Мелларк, — сказала она, входя. — Сегодня мы продолжим нашу практику. Вы готовы?

— Готов ли человек быть готовым к разборке собственного сознания?

Уголок её губ дёрнулся — намёк на улыбку, но не улыбка.

— Честный вопрос. Тогда обойдёмся без готовности. Будем просто работать.

Пока она говорила, санитары внесли оборудование: мягкое кресло, столик с планшетом, портативный энцефалограф с датчиками на гибком обруче. Камера превращалась из тюремной клетки в импровизированный кабинет.

Аврелия указала на кресло, и Пит сел, позволяя ей наложить датчики на виски и лоб. Прикосновения были профессиональными и быстрыми, но не бездушными — руками человека, который делал это тысячи раз и всё ещё видел в пациенте живого и разумного человека.

Её пальцы задержались на виске, нащупывая старый, почти сросшийся шрам.

— Рубцовая ткань, — сказала она задумчиво. — Старая травма. Не с арены.

— Падал с крыши в детстве, — ответил Пит, глядя в стену. — Гнался за…

Он замолчал. Воспоминание оборвалось на полуслове. Крыша была — красная черепица, нагретая солнцем. Падение было — удар о землю, боль, кровь. Но причина, по которой он оказался на крыше, исчезла, оставив белое пятно.

— Вот так и работает хайджекинг, — кивнула Аврелия, делая пометку. — Он не стирает картину целиком. Он выжигает контекст, эмоцию, связь. Оставляет пустой слайд: факт без смысла.

Она включила планшет, и на экране появилась трёхмерная схема мозга с мигающими точками.

— Я не буду вам врать, — сказала она. — Это будет больно. Но не физически. Боль, которую они в вас вживили, — эмоциональная, ассоциативная. Мы будем её вызывать. Контролируемо, маленькими дозами. Как вакцину.

— Чтобы выработать иммунитет?

— Чтобы составить карту. Узнать, где именно они заложили мины. И только потом решать: обезвредить — или проложить новый маршрут в обход.

Она взяла пульт управления и посмотрела на него прямо, без уклончивости.

— Первый стимул. Аудиальный. Просто звук. Готовы?

Пит кивнул, хотя готовым не был. Готовым к этому быть невозможно.

Из динамиков планшета раздался смех.

Смех Китнисс. Тот самый — искренний, немного хрипловатый, с нотками удивления, будто она сама не ожидала, что способна смеяться. Пит слышал его однажды, давно, в другой жизни — в лесу у Двенадцатого, когда они тренировались перед Квартальной бойней.

Реакция пришла раньше, чем он успел её осознать. Тело вжалось в кресло, пальцы впились в подлокотники с такой силой, что побелели костяшки. Холодная испарина выступила на спине, сердце забилось где-то в горле. И внутри что-то тёмное и липкое зашевелилось, поднимаясь из глубины, требуя действия — уничтожить источник звука.

На экране энцефалографа вспыхнула алая точка в области миндалевидного тела.

— Дышите, мистер Мелларк, — голос Аврелии был спокойным и ровным, как поверхность воды в безветренный день. — Четыре счёта на вдох, четыре счёта на выдох. Вы не в опасности. Звук не может вас ранить. Это всего лишь вибрация воздуха. Память о том, как воздух прошёл через её голосовые связки. Дышите.

Он дышал. Свистяще, с трудом, проталкивая воздух сквозь сжатое горло. Глаза зажмурены так крепко, что перед внутренним взором плясали пятна.

И сквозь красный туман — сквозь ярость и страх, которые Капитолий привязал к этому звуку, — пробилось другое. Воспоминание. Настоящее, не искажённое.

Она смеялась, когда я уронил поднос с булочками. В школьной столовой, много лет назад. Булочки раскатились по полу, и все смотрели, а я стоял как идиот. И она подошла и помогла собрать. Её пальцы коснулись моих, когда мы оба потянулись к одной булочке…

На экране рядом с алой вспышкой загорелась слабая, но устойчивая голубая точка — в префронтальной коре.

— Хорошо, — голос Аврелии изменился, в нём появилось сдержанное волнение. — Очень хорошо. Вы видите голубое на экране? Удерживайте воспоминание. Держитесь за это, чем бы оно ни было.

Смех затих. Пит обмяк в кресле, как марионетка с обрезанными нитями. Руки дрожали, футболка прилипла к спине. Он чувствовал себя так, словно пробежал марафон — а потом ещё один.

— Вы видите? — Аврелия указала на экран, где алая и голубая точки медленно угасали. — Они связали позитивный стимул — её смех — с негативной реакцией: страхом, яростью. Но связь не абсолютна. Под миной, которую они заложили, осталась тропинка. Ваша собственная память. Мы будем её искать.

***

Сеанс продолжался ещё час.

Аврелия методично проверяла стимул за стимулом: голос Китнисс, произносящий его имя; фотографию — размытую, издалека; даже запах — что-то цветочное, что должно было напоминать о ней.

Каждый раз — вспышка красного на экране, волна паники и ярости. И каждый раз Пит искал тропинку: пробивался сквозь то, что они вложили, к тому, что было настоящим.

Не всегда получалось. Некоторые стимулы давали только красное — глухую стену боли без единого просвета. Аврелия отмечала это в папке, делала пометки в планшете, строила карту разрушений.

Когда она сняла датчики, Пит чувствовал себя выпотрошенным — физически и эмоционально. Как будто кто-то вскрыл череп и покопался внутри грязными руками.

— На сегодня достаточно, — сказала Аврелия, убирая оборудование. — Вы справились лучше, чем я ожидала. У большинства пациентов после хайджекинга нет такого уровня самоконтроля.

— Я не большинство пациентов.

— Я заметила. — Она помолчала у двери. — Завтра продолжим. Отдыхайте.

Дверь закрылась, и Пит остался один с гудящей головой и странным ощущением — не надежды, но чего-то похожего на оголтелый оптимизм, просыпающийся в безнадежной ситуации. Тропинки существовали. Они были погребены под минами, но не уничтожены. Может быть, он сможет их откопать.

***

Стук в стекло вырвал его из полудрёмы.

Джоанна Мейсон стояла по ту сторону перегородки, постукивая костяшками по бронированной поверхности. В руках она держала две апельсиновые дольки — неслыханная роскошь в Тринадцатом, где даже сушёные фрукты считались деликатесом.

— Слышала, тебя сегодня чинили, пирожочек, — сказала она, когда дверь открылась по её пропуску. — Принесла витаминки для мозга. Хотя, глядя на тебя, думаешь, что тебе бы не помешал цемент — для треснувшего черепа.

Она протянула ему дольку. Пит принял её медленно, разглядывая яркую оранжевую кожуру.

— Зачем ты здесь, Джоанна?

— Скучно. — Она опустилась на пол, прислонившись спиной к стене. — Все вокруг либо готовятся умирать, либо готовятся убивать. Митинги, тренировки, пафосные речи о свободе. Тоска смертная. А ты занимаешься самым интересным делом в этом бункере — копаешься в собственной башке. Это почти поэзия.

Она откусила от своей дольки, и сок брызнул ей на подбородок. Вытирать она не стала.

— К тому же, — добавила она с набитым ртом, — у тебя тут единственное место, где можно посидеть в тишине. За этими стенами — муравейник: все бегают, суетятся, демонстрируют важность дел, которыми заняты. А тут — покой и бронированное стекло. Романтика.

— Ты странно понимаешь концепцию романтики.

— А ты странно принимаешь комплименты. — Джоанна ухмыльнулась. — Я только что назвала твою камеру лучшим местом в бункере. Это высшая похвала от меня.

Пит откусил кусочек апельсина. Яркий кисло-сладкий вкус взорвался на языке — не факт без чувства, а живое переживание. Он удерживал это ощущение, впитывал, как доказательство: он ещё способен что-то чувствовать.

— Она была здесь, — сказала Джоанна после паузы. Голос стал тише, серьёзнее. — У двери. Стояла как вкопанная, пока Аврелия не вышла и не сказала, что ты жив, цел и пока не хочешь её видеть.

Пит молчал.

— Девчонка выглядела так, будто ей вбили кол в грудь. Но не ушла. Торчит теперь у тренировочного зала, лупит по груше, как будто это лицо Сноу. А когда бьет апперкоты, возможно, и не лицо представляет.

— Я знаю, что она ждёт.

— И знаешь, что она не будет ждать вечно. Не в том смысле, что бросит, скорее, однажды снесёт эту дверь к чёрту и ворвётся сюда, наплевав на охрану и протоколы.

Пит посмотрел на апельсиновую дольку в руке.

— Я боюсь, что увижу её и перестану быть собой. Что во мне проснётся то, что они вложили. Сегодня на сеансе… просто её смех, запись, и я едва удержался. Если она будет здесь, живая, настоящая…

Джоанна смотрела на него; насмешливый флёр медленно сходил с лица, уступая месту чему-то другому — не жалости, Джоанна не умела жалеть в привычном смысле, но пониманию.

— Они сломали меня водой, пирожочек, — сказала она тихо. — Я не могу сунуть лицо в тазик, не начав орать как резаная. Глупо, да? Вода. Самая обычная вода. Но они сделали так, что теперь она для меня — худший кошмар. Они сломали Финника, заставив продавать себя годами этим богатым профурсеткам. Они пытались сломать всех нас.

Она помолчала.

— Ты держишься. Борешься с программой, как с живым врагом. Находишь тропинки, как говорит док. Удерживаешь контроль. Это чертовски впечатляет.

Она встала, отряхивая штаны.

— Так что не загоняйся. Если твоя пекарская душа и душа… кем бы ты там ещё ни был… смогли договориться и дать отпор Капитолию, то и с этой штукой справишься. — Она направилась к двери и обернулась. — А если нет — я всегда могу прийти и отвлечь тебя более приятными способами. Говорят, флирт через бронированное стекло — новый тренд в Тринадцатом.

— Джоанна…

— Что? Я серьёзно. Ну, наполовину. — Она подмигнула. — Ладно, на четверть. Но предложение в силе.

Дверь закрылась за ней, оставив запах апельсина и странное ощущение — того, что он не один.

***

На следующий день, после очередного сеанса с Аврелией, охранник у двери сообщил:

— К вам посетители, мистер Мелларк. Доктор дала разрешение на посещение.

Пит насторожился. Посетители — во множественном числе. Не Джоанна: она приходила одна. Не Хэймитч: тот тоже не ходил группами.

Дверь открылась, и вошли трое. Мужчина — крупный, широкоплечий, с мозолистыми руками и следами муки, въевшейся в кожу так глубоко, что никакое мытьё не могло её вывести. Женщина — худая, с усталым лицом и глазами, в которых застыло что-то похожее на постоянную тревогу. И парень, чуть старше Пита — такие же светлые волосы, такой же разрез глаз.

Пит смотрел на них и не чувствовал ничего.

Он понял, кто они. Знал фактически: отец, мать, старший брат. Информация хранилась в памяти, как запись в базе данных — имена, отношения, роли. Но эмоциональная связь, которая должна была сопровождать эти факты, отсутствовала. Белое пятно на месте, где должно было быть тепло.

Мать шагнула вперёд, и её глаза наполнились слезами.

— Пит, — её голос дрогнул. — Сынок…

Она протянула руку, будто хотела коснуться его лица, но остановилась на полпути — то ли из страха, то ли из понимания, что он может не принять прикосновение.

Пит стоял неподвижно и пытался что-то почувствовать. Что угодно: любовь, злость, обиду — хоть что-то, что связывало бы его с этими людьми. Ничего не приходило.

— Я… — он запнулся, не зная, как сказать правду так, чтобы она не прозвучала жестоко. — Я знаю, кто вы. Но я не помню вас. Не так, как должен.

Отец сглотнул. Его массивные руки — руки, которые месили тесто, которые, вероятно, учили маленького Пита лепить булочки, — сжались в кулаки и снова разжались.

— Мы знаем, — сказал он глухо. — Доктор предупредила. Сказала, что ты… что они сделали что-то с твоей памятью.

— Хайджекинг, — сказал брат. Голос был ровным, но Пит видел, как напряжены плечи. — Мы читали об этом. Понимаем.

Понимали ли они? Пит сомневался. Как можно понять, что значит смотреть на людей, которые должны быть самыми близкими в мире, — и не чувствовать ничего, кроме пустоты?

Мать всё-таки коснулась его руки — осторожно, кончиками пальцев.

— Ты не обязан помнить, — сказала она, и слёзы потекли по щекам. — Не обязан чувствовать то, что чувствовал раньше. Мы просто… мы хотели, чтобы ты знал: мы здесь. Мы никуда не денемся.

— Мы можем начать сначала, — добавил отец. Голос был хриплым, будто слова давались с трудом. — Создать новые воспоминания. Если ты захочешь.

Новые воспоминания. Пит перекатил эту мысль в голове. Возможно ли это? Не восстановить старое — создать новое на его месте?

— Я не знаю теперь, каким был, — сказал он медленно. — Тот Пит, которого вы помните… его больше нет. Я — кто-то другой. Или что-то другое.

— Ты наш сын, — сказала мать просто. — Неважно, что они с тобой сделали. Неважно, помнишь ты или не помнишь. Ты — наш Пит.

Брат шагнул вперёд и положил ему руку на плечо — тяжёлую, тёплую.

— Мы не ждём, что ты сразу станешь прежним. Или вообще станешь когда-нибудь. Но мы будем рядом. Сколько понадобится.

Пит стоял, окружённый этими людьми — своей семьёй, которую не помнил, — и что-то шевельнулось в груди. Не узнавание и не любовь — что-то проще. Благодарность, может быть. Или начало того, что со временем могло вырасти в нечто большее.

— Спасибо, — сказал он. Слово казалось недостаточным, но других у него не было.

Мать обняла его — быстро, осторожно, как обнимают хрупкую вещь. Он не отстранился. Позволил этому случиться, хотя объятие было пустым, лишённым отклика, который должно было вызывать.

Но, может быть, со временем это изменится.

***

Вечером того же дня Пит узнал, что его случай обсуждали на уровне командования.

Хэймитч принёс эту новость вместе с бутылкой того, что в Тринадцатом сходило за алкоголь: мутной жидкости с резким запахом, явно кустарного производства.

— Коин хочет тебя использовать, — сказал он без предисловий, усаживаясь на стул, оставшийся после визита семьи. — Не как символ — как инструктора. Твои навыки… то, что ты делал в Капитолии… она считает, что ты можешь научить этому других.

Пит молчал, переваривая.

— Они планируют штурм Второго дистрикта, — продолжил Хэймитч. — Понятно, что до его воплощения еще далеко, но планы на то и планы, что их можно составлять заранее. Это главная военная база Капитолия. Крепость на горе. Лобовая атака — самоубийство. Но если у них будет команда, которая сможет проникнуть тихо…

— И они хотят, чтобы я подготовил эту команду.

— Да.

Пит подошёл к стеклянной стене и посмотрел в коридор. Охранник стоял на месте, бдительный, настороженный.

— Я нестабилен, — сказал он. — Один неправильный триггер — и я могу убить тех, кого должен учить.

— Аврелия считает, что ты прогрессируешь быстрее, чем кто-либо в её практике. — Хэймитч сделал глоток из бутылки и поморщился. — Коин хочет ускорить процесс. Дать тебе мотивацию.

— Какую?

Хэймитч посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Китнисс будет в команде, которая пойдёт на Второй. Сойка-пересмешница на передовой — мощный символ. Коин уже приняла решение.

Пит развернулся к нему.

— Что?

— Если хочешь защитить её — научи людей, которые пойдут рядом. Сделай так, чтобы у них был шанс выжить. — Хэймитч поднялся. — Это манипуляция, я знаю. Коин играет на твоих чувствах. Но она права в одном: ты можешь изменить исход.

Он направился к двери.

— Подумай, парень. Время у тебя есть — но не так уж и много.

***

Ночью Пит сидел на полу камеры, прислонившись к стене.

Перед ним на одеяле лежали апельсиновая долька от Джоанны, крошка хлеба, оставшаяся с завтрака и маленький плоский камешек, который брат оставил ему перед уходом — «на удачу», сказал он. Пит не помнил, были ли у них с камнями какие-то свои истории, но камешек всё равно остался.

Он закрыл глаза и снова вызвал в памяти смех Китнисс. Сначала — привычный спазм паники, сжатие в груди, тёмное шевеление внутри. Он не отгонял это. Он наблюдал, как учила Аврелия. Позволял волне накрыть его и откатиться.

Это её смех. Он принадлежит ей. Он принадлежал мне — тому, кто его слышал. Не тому, кого они пытались создать.

Он прокрутил крошечный восстановленный фрагмент: уроненный поднос, раскатившиеся булочки, её пальцы, коснувшиеся его пальцев.

Боль триггера и тепло настоящего воспоминания столкнулись внутри. Это было невыносимо — две силы, разрывающие его пополам. Но он держался.

Пит открыл глаза, взял крошку хлеба и положил на язык. Запах, вкус — факт без чувства. Пустота там, где должна была быть связь с домом, семьёй, прошлой жизнью.

Потом он взял апельсиновую дольку. Яркий кисло-сладкий взрыв на языке. Настоящее ощущение.

И наконец — камешек. Гладкий, прохладный, с едва заметными прожилками. Память, которой у него не было, но которая могла появиться.

Я — не только то, что они украли. Я — не только то, что они вложили. Я — пекарь, который не помнит запах своей пекарни. Я — воин из другой жизни. Я — тот, кто выжил. И тот, кто выбирает, за что держаться.

Сегодня я удержал тропинку к её смеху. Завтра попробую увидеть её лицо.

Он заснул сидя, на холодном бетонном полу, с кисло-сладким послевкусием во рту, гладким камешком в кулаке и едва уловимым, но не погасшим огоньком собственной воли внутри.