Сознание возвращалось медленно, как вода, просачивающаяся сквозь песок. Сначала — ощущения: тяжесть в мышцах, будто тело налили свинцом; сухость во рту; тупая пульсирующая боль в плече, в бедре, в шее — там, куда вошли дротики. Три дротика… он помнил это смутно, как сквозь мутную толщу.

Потом пришли звуки: гудение вентиляции, далёкие приглушённые голоса, мерный писк медицинского прибора. Запах — стерильный, больничный, но с примесью другого: бетон, сырость, подземелье.

Пит открыл глаза и увидел серые стены.

Не белые — серые. Грубый бетон со швами, тусклый свет, который не слепил, а давил. Это не был Капитолий: там всё было белым, стерильным, невыносимо ярким. Здесь цвет был другим — и эта простая деталь значила всё.

Он лежал на узкой койке в небольшой комнате — три на четыре метра, не больше. Металлическая дверь с маленьким окошком. Камера наблюдения в углу потолка; красный огонёк мигал ровно, с одинаковыми интервалами. И стекло — целая стена из толстого бронированного стекла, за которым виднелся коридор и силуэты людей в форме. Охранники стояли неподвижно, но Пит видел напряжение в их позах, видел руки на оружии.

Они боялись его. И это было правильно.

Пит задержал взгляд на коридоре за стеклом, будто пытался читать людей по тому, как они стоят. Один охранник держался ближе остальных — ступни развернуты наружу, колени чуть подсогнуты, вес на носках: он готов был метнуться вбок, не отступить. Второй опустил оружие ниже положенного, но пальцы у него жались к спуску — так бывает, когда страх обгоняет голову. Красный огонёк камеры мигал ровно; Пит поймал себя на том, что уже считает паузы и ищет, где у неё «слепнет» взгляд.

Он отмечал всё подряд — дверь и петли, щель под порогом, толщину стекла, каркас койки, даже винты на креплениях: то, что можно ухватить, сорвать, превратить в рычаг. Мозг без спроса раскладывал комнату на способы причинить вред — быстро, чисто, привычно, как будто кто-то нажал скрытую кнопку.

Он сжал пальцы в кулак и почувствовал дрожь: препараты ещё держали его на вязком поводке, делали движения чужими, запаздывающими. Во рту стояла сухая горечь, язык словно ободрали; от одной мысли о резком рывке подкатывало к горлу.

Пит заставил себя опустить глаза на одеяло — грубое, больничное, шершавое — и вдохнул медленно, до натяжения в рёбрах: вдох, пауза, выдох. Не для успокоения — просто чтобы удержать себя здесь, в этом теле, в этом свете, в этих голых стенах.

А потом, будто нарочно проверяя себя на прочность, он резко сел — и мир качнулся, поплыл пятнами. Последствия транквилизаторов — трёх доз, которые свалили бы медведя, — всё ещё отравляли кровь. Он опёрся ладонью о стену, переждал головокружение, заставил себя дышать ровно.

Он выбрался из Капитолия. Каким-то образом выбрался. Но что он сделал по пути?

Воспоминания возвращались рваными фрагментами — не потоком, а острыми осколками, каждый из которых резал мозг изнутри.

Камера в Центре восстановления. Белый потолок, белые стены, мягкие ремни на запястьях и лодыжках. Звук открывающейся двери — не привычный щелчок и тихое шипение, когда приходили санитары, а что-то другое. Взлом.

Голос: «Пит? Мы здесь, чтобы забрать тебя домой».

Финник. Пит узнал его даже сквозь туман препаратов: бронзовые волосы, глаза цвета моря, лицо, знакомое по арене Квартальной бойни. Союзник. Друг.

А потом внутри столкнулись две стихии. Красная пелена накрыла зрение, и тело начало двигаться само — раньше, чем сознание успело вмешаться, раньше, чем Пит понял, что происходит. Ремни, которые он расстегнул заранее (когда? как? он не помнил), упали на пол, и мир сузился до набора целей, которые нужно было нейтрализовать.

Первый солдат стоял справа от двери — молодой, с автоматом наперевес, с глазами, расширенными от удивления. Он только начал поднимать оружие, когда Пит оказался рядом. Удар в горло — рука хотела раздробить гортань, что-то тёмное внутри требовало крови. В последний момент он сдержал силу, превратил смертельное движение в оглушающее. Солдат захрипел, согнулся, и Пит добавил локтем в висок — точно, выверенно, ровно настолько, чтобы отключить, но не убить.

Второй успел среагировать: потянулся к рации, открыл рот, чтобы крикнуть. Пит перехватил его руку, вывернул — хрустнуло не костью: сустав вышел из сумки. Больно, но обратимо. Колено в живот — и когда солдат согнулся, ребро ладони по шее. Не по позвоночнику, хотя тело тянуло именно туда, хотя инстинкты кричали: добей, уничтожь. Он ударил по мышцам, по нервному узлу. Солдат обмяк.

Два тела на полу. Живые. Всё ещё дышащие.

Он мог убить их за те же три секунды — сломать шеи, раздробить черепа, вбить пальцы в глазницы. Мог — но не сделал. Что-то внутри, упрямое и несломленное, каждый раз хватало его за руку, когда движение становилось окончательным.

И потом — Финник. Стоял перед ним, без оружия, с поднятыми руками. Говорил что-то — Пит не слышал слов, слышал только шум крови в ушах. Рука летела к его горлу, и в этот момент внутренняя борьба достигла пика.

Две силы тянули в разные стороны. Одна — тёмная, холодная, запрограммированная Капитолием — требовала убить. Другая — та, что осталась от настоящего Пита, — кричала: это друг, это союзник, остановись.

Рука замерла в сантиметре от горла Финника. И тогда Пит сделал единственное, что мог: перестал двигаться вообще. Выключил себя, как выключают машину. Стоял посреди камеры неподвижно — пока дротики не вошли в тело: один, второй, третий.

Он позволил им себя остановить. Это был единственный способ спастись — позволить им себя спасти.

***

Хайджекинг сработал на нём, пусть и не полностью. Они не стёрли его, не превратили в пустую оболочку. Ядро, которое он защищал все эти недели в белой комнате, осталось целым. Но вокруг ядра почти всё было повреждено: встроены ловушки, триггеры, срабатывающие раньше, чем сознание успевало поднять руку и сказать «стоп».

Пит сидел на койке в сером изоляторе и смотрел на свои руки. Руки, которые несколько часов назад — или дней? он потерял счёт времени — едва не убили людей, пришедших его спасти. Руки, которые он остановил в последний момент ценой чудовищного усилия.

Он был опасен. Это нужно было признать и учитывать в каждом решении. Он был оружием — частично взведённым, частично неисправным, способным выстрелить в любой момент не в ту сторону.

И он знал — с холодной уверенностью, не требующей доказательств: главной целью, в которую его запрограммировали стрелять, была Китнисс.

***

Дверь открылась с шипением пневматики, и в камеру вошла женщина в белом халате.

Доктор Аврелия была невысокой, крепко сбитой, с седеющими волосами, собранными в строгий узел. На лице — следы усталости, не той, что приходит после бессонной ночи, а другой: хронической, моральной, копившейся годами работы там, где людей ломают чаще, чем чинят. Глаза — умные, внимательные — смотрели на Пита без страха; скорее с тем профессиональным интересом врача, который видел достаточно, чтобы не бояться пациентов.

За её спиной, в коридоре, стояли двое охранников с оружием наготове. Разумные меры предосторожности.

— Мистер Мелларк, — голос у неё был спокойный, ровный, — как вы себя чувствуете?

— Как человек, в которого выпустили транквилизатора столько, сколько хватит чтобы свалить медведя.

Она кивнула, принимая ответ без комментариев, и села на единственный стул — достаточно далеко, чтобы он не мог дотянуться, не встав, но достаточно близко для разговора. Жест человека, который умеет обращаться с опасными пациентами.

— Вы в медицинском изоляторе Тринадцатого дистрикта. Вас извлекли из Капитолия три дня назад.

Три дня. Он проспал три дня.

— Люди, которых я… — Пит не закончил вопрос, но доктор поняла.

— Двое солдат получили травмы. Вывих плеча, сотрясение, ушибы. Они поправятся и уже вернулись в строй. — Пауза. — Вы могли их убить. Судя по отчётам очевидцев, легко могли — но не сделали. Почему?

— Я пытался себя остановить.

— И у вас получилось. Это важно. Это говорит о том, что модификация, через которую прошли, не оказала свой эффект полностью.

Она достала планшет, пролистала записи.

— Капитолий провёл над вами процедуру, которую мы называем «хайджекинг»: модификация памяти и эмоциональных реакций с помощью яда трекер-ос и психотропных препаратов. Мы провели предварительное обследование, пока вы были без сознания. Некоторые воспоминания уже не вернуть, другие – есть возможность восстановить при длительной терапии. Как и ожидалось, у вас есть триггеры — стимулы, вызывающие агрессивную реакцию, минуя сознательный контроль.

Слово «триггеры» отдалось внутри не смыслом — щелчком. Пит почувствовал, как по рукам проходит знакомая, чужая готовность: мышцы собираются, как пружины, ещё до того, как он успевает подумать. В голове, поверх серых стен и лица доктора, вспыхнуло не воспоминание — метка: силуэт девушки на прицельной линии, слишком близко, слишком чётко. Он не видел её, но тело уже «знало» расстояние до стекла, до двери, до человека напротив — и сколько шагов в это влезет, если вдруг придётся рвануть.

Пальцы сами нашли край матраса и вцепились так, что ткань врезалась в кожу. Во рту проступил привкус железа — сухой, как после крови, хотя крови не было. Охранник за стеклом шагнул полступни ближе, и Пит заметил это краем зрения, как замечают движение ножа. Доктор ещё не сказала имя — он видел по её губам, по тому, как она собиралась продолжить, — и понял: если услышит вслух, если это прозвучит, то тёмное внутри ухватит звук как поводок.

Он выдохнул резко, как будто сбрасывал с груди чужую ладонь, и заставил себя смотреть не на образ в голове, а на белый край её халата, на складку ткани, на ровный свет. Ему нужно было опередить слово. Перерезать цепочку до того, как она защёлкнется.

И он сказал сам — раньше, чем она успела:

— Китнисс. Китнисс — главный триггер.

Доктор Аврелия посмотрела на него поверх планшета, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Да. Образ мисс Эвердин, её голос, упоминание имени — всё это вызывает у вас всплеск активности в миндалевидном теле. Зоне мозга, отвечающей за страх и агрессию.

Пит кивнул. Он чувствовал это — тёмное шевеление где-то в глубине каждый раз, когда думал о ней.

— Не пускайте её сюда, — сказал он.

Доктор моргнула — впервые за весь разговор её спокойствие дало трещину.

— Простите?

— Не пускайте её ко мне. Пока вы не разберётесь с триггерами, пока я не научусь их контролировать — не пускайте.

— Мистер Мелларк, мисс Эвердин настаивает на встрече. Она приходит к изолятору каждый день, требует…

— Я понимаю. — Каждое слово давалось с усилием, будто он выталкивал их сквозь толщу воды. — Но я пока не уверен, что смогу себя контролировать рядом с ней. Я остановил свою руку, когда нападал на Финника и тех ребят. Получилось — пусть и частично. Но у меня не было на них триггеров. С ней же может быть иначе. И если я причиню ей вред…

Он не закончил. Не нужно было.

Доктор Аврелия посмотрела на него долгим и задумчивым взглядом — уже не как врач на пациента, а как человек на другого человека.

— Это необычная просьба, — сказала она наконец. — Большинство людей после хайджекинга не осознают свои триггеры так ясно. Не способны на такой уровень самоконтроля и самосознания.

— Я не большинство людей.

— Вижу. — Она убрала планшет и встала. — Я передам вашу просьбу руководству. Но предупреждаю: мисс Эвердин будет непросто это принять.

— Я знаю. Но лучше так. Объясните ей. Скажите, что нужно немного подождать.

Доктор кивнула и направилась к двери. На пороге остановилась.

— Мы будем работать над вашими триггерами, мистер Мелларк. Есть методики — медленные, но эффективные. Это займёт время, но вы не безнадёжны.

— Спасибо, доктор.

Дверь закрылась за ней мягким щелчком.

***

Дни в изоляторе текли медленно, сливаясь один с другим.

Без окон, без естественного света, без ориентиров Пит потерял ощущение времени. Утро и вечер отличались только сменой охранников за стеклом и визитами доктора Аврелии, которая приходила дважды в день: проверить состояние, задать вопросы, иногда — провести короткие тесты.

Иногда «тест» выглядел так, будто его разбирают и собирают заново — без лишних слов, по инструкции. Аврелия ставила рядом стул, открывала кейс и доставала тонкие липкие пластины. Прижимала их к вискам и запястьям; под пальцами холодил гель, неприятный, липкий, как что-то чужое на коже. Монитор рядом начинал попискивать отчётливее — будто и он прислушивался.

Пита не привязывали. Но охранник за стеклом делал шаг ближе — и в комнате сразу становилось тесно от этой невидимой черты.

— Это только запись, — говорила Аврелия ровно. — Станет невмоготу — скажете.

Она надевала на него наушники. Сначала пускала обычный фон: шаги в коридоре, чьё-то покашливание, щёлк замка, сухой шорох ткани. Пустые звуки, которые не значат ничего — пока не начнут значить. А потом, почти буднично, в левом ухе произносили имя:

— Китнисс.

Тело отозвалось раньше мысли. Плечи сами собрались, как перед рывком; ладони разжались и тут же снова сжались, будто искали, за что ухватиться. Мир на миг сузился, потемнел по краям — не обморок, а короткая слепота, когда остаётся одна точка и всё остальное становится лишним. Пит упёрся ногами в пол, вдавил пятки так, что свело икры. Ногти вошли в ладонь, оставляя полумесяцы — грубый, но надёжный якорь.

На экране пульс полез вверх. Аврелия не прокомментировала — только отметила что-то в планшете. Пит выдохнул медленно, заставляя воздух идти сквозь сжатые зубы ровно, и удержал взгляд на шве между бетонными плитами — на трещинке, на пылинке в углу. Имя прозвучало ещё раз, и он не сорвался: не вскочил, не бросился, не ударил в стекло. Только почувствовал, как внутри поднимается тёмная волна и, не находя выхода, бьётся о рёбра.

Когда наушники сняли, у него дрожали пальцы, а рубашка под лопатками была мокрой. Аврелия подняла глаза:

— Достаточно. На сегодня хватит.

И Пит остался один — с шумом крови в ушах и с этим именем, которое приходилось потом разбирать по кусочкам, как взрывное устройство.

Остальное время он пытался разобраться с тем, что происходило в голове. Это было похоже на починку сложного механизма вслепую: он чувствовал сбой, чувствовал неправильные соединения — но не мог толком добраться до них руками.

Раньше — в Капитолии, в белой комнате — он ощущал себя двумя разными людьми: Пит Мелларк, парень из Двенадцатого, и Джон Уик, человек из другого мира с памятью, которой не должно было существовать. Два голоса, два набора инстинктов — иногда спорящих, иногда работающих вместе. Такая реакция на стресс, попытка удержаться, пока его пытаются перезаписать.

Теперь границы размылись. Недели хайджекинга стёрли чёткую линию между ними, смешали воспоминания и навыки в нечто новое. Если раньше — за исключением охоты в Капитолии — он чаще ощущал себя Питом с чужими навыками, то теперь маятник качнулся к равновесию: один человек, несущий следы обеих жизней и, вдобавок, отраву, которую Капитолий влил в разум.

На третий день — или четвёртый? — дверь открылась во внеурочное время.

***

Джоанна Мейсон вошла в изолятор так, словно это была её личная гостиная.

Она почти не изменилась с тех пор, как Пит видел её в последний раз — на арене Квартальной бойни, среди хаоса и крови. Те же короткие тёмные волосы, торчащие в разные стороны, те же острые скулы, тот же взгляд, которым можно резать бронированное стекло не хуже лезвия. Только похудела — скулы стали острее, запястья тоньше — и в глубине глаз поселилось что-то новое. След Капитолия, арены, недавно пережитых опасностей и травм.

Охранники за её спиной явно нервничали, но не пытались остановить. То ли получили разрешение, то ли просто знали: спорить с Джоанной Мейсон — занятие для мазохистов.

— Ну, — сказала она, останавливаясь у стеклянной перегородки, установленной «на всякий случай», — ты выглядишь паршиво, пирожочек.

Пит поднял бровь.

— Пирожочек?

— А что? — Джоанна ухмыльнулась; в ухмылке было хищное и почти дружеское. — «Пекарь» уже скучно. А «пирожочек» — мило. К тому же тебя там явно хорошо пропекли.

Она постучала пальцем по виску, и улыбка стала шире.

— Чёрный юмор, — пояснила она. — Помогает справляться. Попробуй.

— Я подумаю.

— Подумай, подумай. — Джоанна подошла ближе, прислонилась плечом к стеклу. — Так что, тебя тут держат как опасного зверя? Кормят через щель, выгуливают на поводке?

— Почти. Доктор Аврелия приходит с вооружённым эскортом.

— А я вот без эскорта. — Она развела руками. — Видишь: то ли мне доверяют, то ли решили, что я достаточно безумная, чтобы справиться, если ты вдруг решишь меня задушить через бронированное стекло.

— Я не собираюсь тебя душить, Джоанна.

— Знаю, знаю. На меня у тебя нет триггера. — Она картинно вздохнула. — Обидно даже как-то. Значит, я недостаточно важна, чтобы Капитолий программировал на меня ненависть. Представляешь, как это бьёт по самооценке?

— Постараюсь компенсировать это искренней личной неприязнью.

Джоанна рассмеялась — громко, искренне, и этот звук был странно уместен в стерильной тишине изолятора.

— О, пирожочек умеет шутить! А я думала, ты только хмуриться и пафосно страдать способен.

Она опустилась на пол со своей стороны стекла, прислонилась спиной к перегородке. Пит помедлил секунду — и сделал то же самое со своей стороны. Они сидели спина к спине, разделённые несколькими сантиметрами бронированного стекла, и это было странно интимно: два человека, которых Капитолий пытался сломать, нашли минуту тишины рядом.

— Я слышала, ты устроил представление при своем спасении, — сказала Джоанна. Голос стал тише, серьёзнее. — Положил двоих за секунды, а потом выключился, как робот с севшей батарейкой.

— Что-то вроде того.

— Финник говорит, ты мог их убить. Всех.

— Мог.

— Но не убил.

Пит помолчал, подбирая слова.

— Что-то внутри… сдерживало руку. Каждый раз, когда движение становилось смертельным. Как будто одна часть меня боролась с другой — и та, которая не хотела убивать, оказалась чуть сильнее.

— Чуть сильнее, — повторила Джоанна задумчиво. — Этого хватило.

— В этот раз хватило. В следующий — не знаю.

Они замолчали. За стеклом прошёл охранник, бросил на них настороженный взгляд и двинулся дальше.

— Знаешь, — сказала Джоанна, — когда мы познакомились на Квартальной бойне, я думала, что ты просто симпатичная мордашка при Эвердин. Я принципиально не смотрела Игры, особенно после своих — слишком тревожно. «Мальчик с хлебом», романтика, все дела. Я даже жалела тебя немного — в снисходительном смысле, как жалеют щенков, которые не понимают, что их ведут на бойню. А успехи на Семьдесят четвёртых списывала на разыгравшееся воображение капитолийских журналюг.

— А потом?

— А потом ты начал убивать карьеров так, как будто всю жизнь только этим и занимался. — Джоанна повернула голову, и Пит почти физически почувствовал её взгляд сквозь стекло. — Я смотрела и думала: это не тот же человек. Не тот, которого я видела даже в лифте, когда мы столкнулись. Это кто-то другой в том же теле. И мне стало интересно — кто ты на самом деле, пирожочек?

— Сложный вопрос.

— У нас есть время. Ты всё равно никуда отсюда не денешься.

Пит усмехнулся, несмотря ни на что.

— Ладно. Если коротко — я сам не до конца понимаю. Что-то случилось со мной перед первыми Играми. Что-то изменилось. Появились навыки, которых не должно было быть. Знания, которые не принадлежали мне.

— Звучит как начало плохого фантастического романа.

— Ощущается примерно так же.

Джоанна хмыкнула.

— Ну, по крайней мере, твоя версия безумия полезнее моей. Я после Капитолия просто стала бояться воды. А ты научился убивать людей голыми руками.

— Это было до Капитолия.

— Тем более. Значит, ты изначально был чокнутым, а Капитолий просто добавил перчинки. — Она помолчала. — Мы тут все немного чокнутые. Кто больше, кто меньше. Главное — мы выбрались.

В изоляторе воцарилась тишина — не тревожная, а почти уютная.

— Она тебя ждёт, — сказала Джоанна после долгой паузы.

Пит не спросил, кто. Он знал.

— Каждый день приходит к изолятору. Стоит под дверью, требует, чтобы её пустили. Хэймитч еле удерживает — один раз она чуть не врезала охраннику, который пытался её увести. — Джоанна фыркнула. — Наша девочка в огне.

— Я знаю.

— И?

— И я попросил не пускать её.

Джоанна резко развернулась, прижалась ладонью к стеклу, будто хотела дотянуться.

— Почему?

— Потому что я не уверен, что смогу себя контролировать рядом с ней. — Пит говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Она — главный триггер. С солдатами, с Финником — я смог удержать руку. Но у меня не было на них такого… эффекта. С ней может быть иначе. И если я причиню ей вред…

Он не договорил.

— И какие же чувства она вызывает в тебе? — спросила Джоанна тихо.

Пит закрыл глаза.

— Две вещи одновременно. Любовь — ту же, что и была. Настоящую. И что-то другое… тёмное. То, что они туда вложили. Когда я думаю о ней, эти вещи сталкиваются, и я не знаю, какая победит в следующую секунду.

Джоанна молчала, переваривая услышанное.

— Мне нужно время, — продолжил Пит. — Чтобы разобраться. Научиться отличать настоящее от вложенного. Пока я не буду уверен — я не могу рисковать. Не с ней.

— И сколько?

— Не знаю. Недели. Может, больше.

Джоанна смотрела на него сквозь стекло, и в её глазах было что-то непривычное — не насмешка и не сарказм, а понимание. Понимание человека, который знает, каково это — носить внутри себя поврежденное нутро.

— Ладно, пирожочек, — сказала она наконец. — Я передам ей. Что ты не сломлен окончательно. Что не ненавидишь её. И что тебе нужно время, чтобы собрать себя по кусочкам.

— Спасибо.

— Не благодари. — Она поднялась, отряхнула штаны. — Я делаю это не ради тебя. Просто не могу смотреть, как она себя изводит. А у меня, знаешь ли, лимит на наблюдение чужих страданий в день.

Она направилась к двери, остановилась и обернулась.

— И, пирожочек?

— Да?

— Если тебе станет совсем скучно в твоей стеклянной коробке — могу приходить. Развлекать беседами. Или молчанием. Или… — она игриво повела бровью, — чем-нибудь ещё, если вдруг стекло окажется не таким уж непроницаемым.

— Ты неисправима.

— Это часть моего обаяния.

Она подмигнула и исчезла за дверью, оставив после себя странное ощущение тепла в стерильном холоде изолятора.

***

Ночью — если это была ночь — Пит сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и пытался навести порядок в голове.

Он закрыл глаза и потянулся внутрь — туда, где раньше чувствовал границу между собой и Уиком. Границы больше не было. Вместо двух отдельных пространств — одно общее, с размытыми краями и спутанными воспоминаниями.

И всё же…

Ты здесь, — подумал он, обращаясь к той части себя, которая несла навыки и инстинкты другой жизни.

Ответ пришёл не словами — образом. Тёмная комната. Два силуэта друг напротив друга. Один — Пит, каким он был до всего: светлые волосы, мягкое лицо, руки пекаря. Другой — высокая тёмная фигура с глазами, видевшими слишком много смертей.

Я всегда здесь, — пришло ощущение. — Я часть тебя. Был частью с того момента, как ты проснулся перед первой Жатвой.

Что произошло? Почему мы снова разделены?

Образ изменился. Тёмная фигура шагнула ближе, и Пит увидел лицо — своё же, но старше, жёстче, со шрамами, которых у него никогда не было.

Стресс, — пришёл ответ. — Ядро нашей личности среагировало и пробудилось.

И теперь?

Теперь нам нужно снова стать одним. Не двумя голосами — одним человеком с двумя наборами памяти. Тёмная фигура протянула руку. Капитолий повредил связи. Пытался разорвать, использовать. Но они не понимали, что делают. Не понимали, с чем имеют дело.

Пит смотрел на протянутую руку.

Как?

Время. Работа. Принятие. Образ начал растворяться по краям. Ты должен принять меня не как отдельную личность, а как часть себя. Мои навыки — твои. Мои воспоминания — твои. Мы не два человека, Пит. Мы один человек, который помнит две жизни.

Рука Уика — его собственная рука — ждала. Пит протянул свою.

Когда ладони соприкоснулись, мир вспыхнул белым светом, и на мгновение он почувствовал всё одновременно: запах муки в пекарне отца; холод ножа в руке; смех Китнисс; грохот выстрелов; тепло печи; кровь на пальцах. Две жизни, сплетённые в одну.

Потом свет погас. Он снова был один в сером изоляторе. Один человек. Одно сознание. Повреждённое — но не пустое.

Пит открыл глаза и посмотрел в серый потолок. Впереди были недели работы: разбор триггеров, восстановление контроля, медленное возвращение к тому, кем он должен был стать.

Но впервые за долгое время он почувствовал: это возможно. Может, не сегодня и не завтра. Но когда-нибудь он восстановится. И, он надеялся, что это произойдет достаточно скоро.