Кабинет доктора Аврелии был маленьким и заваленным бумагами так плотно, что казалось — убери одну стопку, и всё остальное рухнет лавиной. Отчёты, распечатки нейрографиков, старые папки с историями болезней — анахронизм в эпоху планшетов и экранов, но Аврелия объясняла это просто: «Бумагу нельзя взломать удалённо». В воздухе висел запах старой бумаги, антисептика и подгоревшего кофе из допотопной машины в углу.

Пит сидел напротив доктора и разглядывал схему на столе между ними. Его собственный мозг, разложенный на цветные зоны и мигающие точки. Алые звёзды — триггеры, места, где Капитолий заложил свои мины. Голубые островки — зоны контроля, которые он научился активировать за последние дни. Жёлтые пунктирные линии — тропинки, по которым учился обходить опасное.

— Зрительная кора, — Аврелия указала на одну из самых крупных алых звёзд в затылочной части схемы. — Зона, отвечающая за распознавание лиц. Самый мощный триггер. Мы приближались к нему постепенно: сначала имя, потом голос, потом силуэт издалека. Сегодня — следующий шаг.

Пит не отрывал глаз от схемы. Смотреть на неё было легче, чем на Аврелию.

— Живая встреча?

— Нет. Ещё нет. Сначала — фотография. Статичное изображение, меньше сенсорной нагрузки. Если справитесь — тогда поговорим о контакте вживую.

Пит кивнул. Логика была понятна: постепенная экспозиция, увеличение дозы раздражителя. Как вакцинация. Или как тренировка с постепенно растущими весами.

— А если сработает не так? — спросил он. — Тот триггер, который мы ещё не нашли?

Аврелия не стала приукрашивать.

— Тогда мы узнаем об этом. И я буду рядом с транквилизатором. — Она помолчала. — Но я не думаю, что это произойдёт. Ваша активность в префронтальной коре за последнюю неделю выросла на сорок процентов. Вы учитесь обходить мины, а не наступать на них, причем феноменально быстро. Если бы не видела своими глазами, не поверила бы, что такое возможно.

Она закрыла папку и посмотрела на него прямо.

— Вы можете отказаться. Сегодня, завтра, в любой момент. Это ваше право.

Пит посмотрел на свои руки, лежащие на коленях. Руки, которые чуть не убили Финника. Руки, которые он учился контролировать заново, как чужие инструменты.

— Нет, — сказал он. — Я не могу отказаться. Если откажусь сейчас — значит, соглашаюсь жить в клетке навсегда. Значит, они победили.

Аврелия кивнула — не одобрение и не сочувствие, просто констатация.

— Хорошо. Тогда начнём.

***

Фотография появилась на экране планшета внезапно — без предупреждения.

Китнисс смотрела прямо в камеру. Снимок из официального досье: нейтральный фон, ровный свет, никаких эмоций. Просто документальное фото для учёта.

Пит почувствовал удар раньше, чем успел назвать его. Что-то тёмное и горячее вскипело внутри, поднимаясь из глубины, заливая зрение красным по краям. Пальцы впились в подлокотники кресла, дыхание стало рваным, поверхностным.

На мониторе энцефалографа вспыхнула алая звезда — яркая, пульсирующая, требовательная.

— Дышите, — голос Аврелии доносился будто сквозь толщу воды. — Вдох на четыре, выдох на шесть. Это просто изображение. Пиксели на экране. Она не здесь.

Он знал это. Знал разумом: перед ним всего лишь фотография, набор точек света, складывающихся в знакомое лицо. Но то, что Капитолий вживил в нейроны, не различало реальность и образ. Для этой части мозга Китнисс была здесь — рядом — и представляла угрозу.

Нет. Это ложь. Они вложили в меня эту реакцию. Она не моя.

Он искал тропинку — ту, что находил раньше, когда слышал её смех. Где-то под минами должна быть настоящая память, настоящее чувство.

Её глаза, подумал он, заставляя себя смотреть на фото сквозь красный туман. Серые, как пепел после пожара. Я видел их в первый день на арене, когда мы стояли на платформах, ожидая гонга. Она была напугана. Все были напуганы. Но она не показывала этого.

Воспоминание пробилось сквозь ярость — слабое, неполное, но настоящее. И вместе с ним пришло нечто, что не было злостью. Скорее, сожаление и нежность.

На мониторе рядом с алой звездой загорелась голубая точка. Слабая, мерцающая, но устойчивая.

— Хорошо, — сказала Аврелия. — Очень хорошо. Удерживайте.

Пит удерживал — минуту, две, целую вечность. Алое и голубое боролись на экране, пока красное наконец не начало угасать, отступая перед растущим голубым свечением.

Когда Аврелия выключила изображение, Пит обмяк в кресле, мокрый от пота, с дрожащими руками.

— Вы справились, — сказала она, и в голосе прозвучало что-то похожее на удивление. — Первый визуальный контакт с главным триггером — и вы удержали контроль.

— Это была фотография.

— Это был первый шаг. Завтра — следующий.

***

Через пару дней Аврелия объявила:

— Мисс Эвердин согласилась на контролируемую встречу. Вживую.

Пит сидел в её кабинете, всё ещё чувствуя последствия вчерашнего сеанса: тупую боль в висках, усталость, которая не уходила даже после сна.

— Правила просты, — продолжала Аврелия. — Никаких резких движений, никаких прикосновений. Между вами будет стол. Разговор только на нейтральные темы: погода, еда, тренировки. Ничего личного, ничего из прошлого. Вы просто… познакомитесь заново.

Познакомитесь заново. Пит перекатил эти слова в голове. Познакомиться с человеком, ради которого он отдал всё, что было до неё. С человеком, чьё лицо теперь вызывало в нём желание убивать.

— Я буду за стеклом вместе с Хэймитчем и охраной, — сказала Аврелия. — Если что-то пойдёт не так — мы вмешаемся немедленно.

— А если я не смогу остановиться?

— Тогда транквилизатор. Три дозы наготове.

Пит вспомнил, как три дозы едва его остановили в Капитолии. Но промолчал.

— Когда? — спросил он.

— Через час.

***

Комната для посещений была чем-то средним между изолятором и переговорной — больше, чем камера, но такая же серая, безликая, функциональная. Стол, привинченный к полу. Два стула, тоже привинченных. Одна стена — бронированное стекло, за которым виднелся пост наблюдения.

Пит видел их всех: Аврелию с планшетом, отслеживающую показатели в реальном времени; Хэймитча, привалившегося к стене с фляжкой; двух охранников с оружием наготове. Охранники были немолоды — ветераны, судя по шрамам и взглядам. Они знали, что хайджекинг делает с людьми. Их напряжение ощущалось даже сквозь стекло.

Пит сел и положил ладони на колени. Открытая поза — не агрессивная, но и не беззащитная. Он мысленно сфокусировался на поддержании этой позы: спина прямая, плечи расслаблены, руки на виду. Ничего, что можно интерпретировать как угрозу.

Он дышал. Вдох на четыре, выдох на шесть. Техника, которую дала Аврелия.

Дверь с другой стороны комнаты открылась.

Китнисс вошла — и мир сузился до неё одной.

Она выглядела собранной. Слишком собранной, как человек, который держит себя в руках ценой огромного усилия. Волосы туго заплетены в косу, одежда простая, серая — форма Тринадцатого. Но глаза… в глазах бушевала буря: страх, надежда, ярость, тоска — всё сразу.

Она увидела его, и шаг замер на долю секунды. Потом она заставила себя двигаться дальше, пересекла комнату и села напротив.

Между ними было два метра холодного воздуха. Два метра, которые ощущались пропастью.

Пит почувствовал, как внутри сжимается что-то плотное — не ярость и не триггер. Чистый, неразбавленный ужас. Ужас от того, что он может причинить ей боль. Ужас от того, что тёмное нечто, которое Капитолий вложил в голову, может вырваться наружу в любую секунду.

За стеклом Аврелия смотрела на монитор. Алая вспышка — и сразу за ней голубой импульс, гасящий красное. Пит справлялся. Пока справлялся.

Молчание тянулось бесконечно. Десять секунд, двадцать. Только гул вентиляции заполнял пространство.

Хэймитч за стеклом пробормотал:

— Чёрт. Они смотрят друг на друга как на призраков.

Китнисс заговорила первой. Голос был напряжённым, но ровным — голос человека, который контролирует каждое слово.

— Привет, Пит.

Звук её голоса вживую — не запись, не память, он звучал здесь и сейчас. Вибрация воздуха, превратившаяся в нервные импульсы, ударившая по минам в мозге.

Пит почувствовал, как тьма шевельнулась внутри. Но он был готов: ухватился за голубое свечение контроля и удержал.

— Привет, Китнисс.

Голос звучал чужим, слишком тихим.

Ещё одна пауза. Китнисс сжала руки на столе — костяшки побелели.

— Доктор сказала говорить о нейтральном, — произнесла она. — Погода. Только здесь, под землёй, её нет.

— Да, — сказал Пит. — Ни солнца, ни дождя. Только гул генераторов. Иногда он звучит как далёкий гром.

Первая попытка — робкая, осторожная. Метафора вместо прямого признания. Мостик из слов через пропасть.

Китнисс кивнула, и её взгляд на мгновение смягчился.

— Я поначалу думала, это шум крови в ушах. После всего.

Она чуть не сказала больше — и остановилась, заметив, как напряглись его плечи.

— Еда здесь лучше, чем в Двенадцатом, — сказала она, сменив тему с видимым усилием. — Но хлеб не такой. Не твой.

Упоминание хлеба — приготовленного его руками. Риск, осознанный или случайный, Пит не знал.

Он закрыл глаза на секунду, ожидая удара. Но вместо алой вспышки пришло другое — обрывок ощущения: мука на пальцах, тепло от печи, запах дрожжей. Воспоминание без боли.

— Они здесь используют синтетическую клейковину, — сказал он, открывая глаза. — Она даёт объём, но не душу. У хлеба должна быть душа.

Слова вышли сами. Не отрепетированные. Настоящие — слова того Пита, который провел в пекарне всю сознательную жизнь.

Китнисс смотрела на него, и в её глазах появилось не страх и не жалость — понимание. Глубокая, бездонная печаль человека, который видит, как тот, кого она любит, борется с тем, где она бессильна.

— Мне нужно было тебя увидеть, — сказала она тихо. — Убедиться, что ты…

— Жив? — перебил Пит, и голос сорвался. Контроль дал трещину. — Цел? Не монстр?

Мысли о солдатах накрыли волной. Двое без сознания за три секунды. Он мог убить их. Мог убить Финника. Мог…

— Чтобы убедиться, что ты борешься, — сказала Китнисс твёрдо, почти жёстко. — И я вижу, что это так. И этого… этого пока достаточно.

Она встала. Сеанс длился меньше пяти минут, но Пит чувствовал себя так, словно провёл день на арене.

Китнисс дошла до двери и обернулась.

— Доктор говорит, ты просил доступ в тренировочный зал.

Пит кивнул.

— Там есть груша. Я её уже почти добила. Оставлю тебе. Может, она захочет отомстить и упасть на твой мизинец.

И она вышла, оставив после себя неразрешённое напряжение, боль, невысказанные слова — и крошечный мостик. Хрупкий, как паутина, но уже существующий.

***

Хэймитч нашёл его в коридоре за комнатой посещений.

Пит сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел в пустоту. Он чувствовал себя выпотрошенным — физически и эмоционально. Пять минут разговора забрали больше сил, чем неделя сеансов у Аврелии.

Хэймитч опустился рядом и протянул фляжку.

— Вода, — сказал он. Потом добавил: — Ну, почти.

Пит сделал глоток и поморщился. Это была не вода — что-то крепкое, обжигающее, явно контрабандное для Тринадцатого. Тепло разлилось по груди, притупляя дрожь.

— Ну что, парень? — спросил Хэймитч. — Выжил?

— Она выглядела старше.

— Война старит. Как и ожидание. — Хэймитч отхлебнул из фляжки. — Она ждала тебя каждый день. Не спала. Тренировалась до изнеможения. Лупила по груше так, будто готовилась к бою с твоими демонами.

Пит молча смотрел на фляжку в своей руке.

— Она не боится, что ты её убьёшь, — сказал Хэймитч вдруг серьёзно. — Она боится, что ты захочешь её убить. Что ненависть, которую они в тебя вложили, окажется сильнее тебя самого. Для неё это страшнее смерти.

— Я знаю.

— Ты справился сегодня. Маленькая победа. — Хэймитч поднялся. — Завтра будет другая битва, в тренировочном зале. Там на тебя будут смотреть иначе. Сначала как на диковинку. Потом как на угрозу. Будь готов.

Он хлопнул Пита по плечу — жёстко, по-мужски — и ушёл по коридору, пошатываясь, но с неожиданной прямотой в спине.

***

Вечером Джоанна вновь появилась у его камеры с двумя апельсиновыми дольками и ухмылкой.

— Слышала, ты сегодня встречался со своей зазнобой, пирожочек, — сказала она, усаживаясь по ту сторону стекла. — И как? Романтический ужин при свечах? Или немое кино с субтитрами?

— Пять минут, — ответил Пит. — Мы поговорили о погоде и хлебе.

— О, хлеб. Как эротично. — Джоанна закатила глаза. — Ладно, ладно, я понимаю. Маленькие шаги. Сначала хлеб, потом — кто знает? — дойдёте до обсуждения супа.

Она протянула ему дольку через окошко для передачи еды.

— Она заходила ко мне после, — сказала Джоанна, и голос стал чуть серьёзнее. — Твоя девочка в огне. Выглядела так, будто пробежала марафон и проиграла. Но знаешь что? В глазах было что-то новое. Не только тоска.

— Что же?

— Надежда, пирожочек. Крошечная, как эта долька, но такая же настоящая. — Джоанна откусила кусочек апельсина. — Ты дал ей надежду. Просто тем, что не попытался её убить за пять минут разговора. Планка низкая, конечно, но начинать с чего-то надо.

Пит посмотрел на апельсиновую дольку.

— Я боялся, — признался он. — Всё время боялся, что сорвусь.

— Но не сорвался. — Джоанна пожала плечами. — Это и есть победа. Не отсутствие страха, а действие вопреки ему. Кто-то умный это сказал. Возможно, я. Я говорю много умных вещей, люди просто не слушают.

Она поднялась.

— Ладно, пирожочек, мне пора. Завтра у тебя большой день — тренировочный зал, толпа любопытных идиотов, возможность показать, на что ты способен. Постарайся никого не убить. Или хотя бы не убить никого важного.

— Джоанна.

— Что?

— Спасибо. За апельсины. За… всё.

Она фыркнула.

— Не благодари. Я просто инвестирую в будущее. Когда ты станешь главным героем войны и всё такое — я скажу всем, что была твоим другом, когда ты ещё сидел в стеклянной коробке и боялся фотографий.

Она ушла, оставив запах апельсина и странное ощущение — почти тепло.

***

Той же ночью, в другой части бункера, Китнисс стояла у иллюминатора с встроенным экраном.

Экран показывал симулированный вид — запись леса из Двенадцатого. Деревья, подлесок, пятна солнечного света на траве. Иллюзия мира, которого больше не существовало.

Китнисс прижалась лбом к холодному стеклу и думала о Пите.

Он был жив. Он был рядом — в нескольких коридорах от неё. Он боролся: это было видно в его глазах, в напряжении плеч, в том, как он заставлял себя говорить нормальным голосом. Он боролся с тем, что в него вложили, и пока побеждал.

Но между ними была пропасть. За столом их разделяло два метра — внутри же бездна. Как её преодолеть?

В это время раздались шаги за спиной. Джоанна подошла тихо, что-то жуя.

— Ну что, расскажешь как повидала своего подопытного кролика?

— Он не кролик, — ответила Китнисс, не оборачиваясь. — Он в осаде. И держит оборону.

— Ого, поэтично. — Джоанна встала рядом. — Ладно, держи.

Она сунула Китнисс в руку апельсиновую дольку.

— Витамин С. Для иммунитета против тоски. И да, у меня бесконечный запас апельсинов. Не спрашивай откуда.

Китнисс посмотрела на дольку, потом на Джоанну.

— Ты носишь ему апельсины?

— Кому-то надо. Ты-то не можешь — триггеры, всё такое. А парню нужны витамины и человеческое общение. Я обеспечиваю и то и другое. — Джоанна ухмыльнулась. — Не ревнуй, огонёк. Он смотрит на меня как на мебель. Вся его программа ненависти зарезервирована под тебя.

Китнисс не улыбнулась, но что-то в её лице смягчилось.

— Спасибо, — сказала она тихо. — За то, что ты рядом с ним.

— Пф. Не благодари. Просто в этом бункере скучно, а пирожочек — единственное интересное развлечение. — Джоанна отвернулась. — Ладно, пойду спать. Завтра обещают шоу в тренировочном зале. Не пропусти.

Она ушла, оставив Китнисс с кисло-сладким вкусом во рту и смутным ощущением, что она не совсем одна в этой борьбе.

***

В камере Пит сидел на полу, окружённый своими якорями. Крошка хлеба — память, лишённая чувства, но всё ещё существующая.

Апельсиновая кожура от Джоанны — настоящее, грубое, живое.

Пустая фляжка от Хэймитча — связь с человеком, который не давал пустых обещаний. Камешек от брата — память, которой у него не было, но которая могла появиться.

Он закрыл глаза и вызвал в памяти не образ Китнисс, а звук её голоса. «Привет, Пит». Два слова, произнесённые сегодня — вживую, в двух метрах от него.

На этот раз не было паники. Была боль — острая, режущая тоска по тому, что было между ними раньше. Но это была его боль. Настоящая. Не навязанная Капитолием.

Она сказала «пока достаточно», подумал он. И она права. Сегодня я выдержал её взгляд. Завтра нужно выдержать взгляды других. Не тех, кто ждёт, чтобы я упал. А тех, кто ждёт, чтобы я напал.

Он сжал апельсиновую кожуру в кулаке. Резкий, бодрящий запах заполнил камеру — запах жизни. Суровой и кислой, но жизни. Где-то далеко, сквозь бетон, доносился ритмичный стук. Кто-то бил по груше, не в силах уснуть.

Может быть, это была она. Они оба сегодня сражались. И оба всё ещё стояли на ногах.