Койн почти достигла лестницы.

Всего три шага отделяли её от спасительного служебного выхода, за которым она растворилась бы в лабиринтах столичных улиц. У неё оставались верные люди, неисчерпаемые ресурсы и дюжина запасных сценариев. Она не помышляла о капитуляции.

Пит читал это в её глазах. Там не было ни тени страха или раскаяния — лишь ледяная решимость игрока, который еще не признал поражения. Она намеревалась перегруппироваться, чтобы вернуться и нанести ответный удар.

Он понимал: ему не успеть. Двадцать метров превратились в непреодолимую пропасть. Его тело работало на износ: каждый шаг давался ценой неимоверных усилий, а сломанные ребра превращали каждый вдох в пытку.

Но его личное вмешательство уже не требовалось.

Воздух прорезал резкий, хищный свист.

Стрела впилась в колено Койн, филигранно поразив сустав под обрезом защитного облачения. Вскрикнув, она рухнула на помост, инстинктивно прижимая ладони к ране.

Китнисс замерла на своей платформе. Лук был вскинут, тетива — натянута до предела. Вторая стрела уже лежала на направляющей, а её наконечник замер в перекрестии между глаз Койн.

— Ни с места, — голос Китнисс звучал пугающе ровно. В нем не было и тени волнения, подобающего моменту покушения на главу государства. — Лежи и не шевелись.

Койн скорчилась, баюкая раненую ногу. На безупречной белизне её костюма расплывалось яркое, бесформенное пятно крови.

— Ты... — она задыхалась от жгучей боли, — ты дорого заплатишь за это... изменница... Сойка...

— Молчи, — оборвала её Китнисс. — Просто замолчи.

Пит начал подъем на трибуну, медленно переставляя ноги и крепко держась за перила. Джоанна шла бок о бок, опираясь на его плечо. Оба они были на грани обморока от боли и истощения, но продолжали стоять.

Площадь онемела. Миллионы людей по всему Панему замерли перед экранами. Трансляция продолжалась — Плутарх, верный своему инстинкту политического выживания, не спешил прерывать эфир, желая досмотреть финал этой драмы.

Пит остановился в самом центре помоста. Его взгляд скользнул по поверженной, окровавленной Койн, задержался на Сноу, который по-прежнему неподвижно наблюдал за происходящим с нечитаемой маской на лице, и обратился к толпе — смятенной, напуганной и застывшей в ожидании.

Кто-то вновь протянул ему микрофон — быть может, тот самый юноша-гвардеец, а может, другой, столь же растерянный. Пит принял его.

Тишина над Панемом стала абсолютной.

Пит обвел взглядом многотысячную толпу.

Перед ним расстилалось море человеческих лиц — искаженных страхом, застывших в растерянности, полных немого ожидания. Повстанцы и уроженцы Капитолия, триумфаторы и поверженные, палачи и их жертвы — все они, затаив дыхание, взирали на него. На человека в изорванном, багровом от крови костюме, который держался на ногах лишь чудом воли.

Он поднес микрофон к губам.

— Сегодня я лишил жизни двадцать три человека.

Его голос звучал пугающе ровно. В нем не было ни тени бахвальства, ни надрыва раскаяния. Так говорят лишь о неоспоримых, застывших фактах.

— Здесь, на этой площади. За последние три минуты.

Тишина стала почти осязаемой, звенящей.

— А до этого — сотни. Быть может, тысячи. Я давно сбился со счета.

Он сделал вынужденную паузу — не ради театрального жеста, а чтобы перевести дух. Сломанные ребра при каждом вдохе впивались в легкие острыми иглами.

— Капитолий сотворил из меня оружие. Это истина. Они вырвали сына пекаря из Двенадцатого дистрикта и перековали его в бездушное орудие смерти. Меня программировали. Ломали. Собирали заново по кусочкам. Снова и снова, пока не получили идеальный результат.

Он перевел взгляд на Сноу — дряхлого старика, который внимал ему, сохраняя всё то же непроницаемое выражение лица.

— Они полагали, что полностью подчинили меня своей воле. Они заблуждались.

Пит вновь обратился к толпе.

— Президент Койн провозгласила начало новых Голодных игр. Теперь их жертвами должны стать дети Капитолия. Она преподнесла это вам под маской справедливости.

По площади, точно предвестник бури, прокатился глухой, неуверенный ропот.

— Но это не правосудие. Это лишь очередной виток того же кровавого цикла. Та же жатва, те же детские смерти — сменились лишь декорации и палачи.

Он указал рукой на Койн, распростертую на помосте.

— Она жаждала стать новым Сноу. Иное имя, свежие лозунги — но та же неограниченная власть. Тот же тотальный контроль. Те же Игры.

Койн попыталась возразить, но Китнисс сделала шаг вперед, и наконечник ножа, замерший у её лица, заставил её осечься.

— И я говорю вам: довольно.

Простые, лаконичные слова повисли над площадью, словно окончательный приговор старому миру.

— Хватит Игр. Хватит приносить детей в жертву. Хватит диктаторов — и былых, и новоявленных.

Пит на мгновение опустил микрофон, собирая воедино остатки сил. Каждый вздох давался ему волевым усилием.

— Я не жажду власти. Мне не нужны чины и регалии. Я не стремлюсь стать ни вашим президентом, ни новым спасителем, ни очередным вождем. Мое единственное желание — чтобы это безумие наконец прекратилось. Чтобы амбиции политиков больше никогда не оплачивались жизнями наших детей.

Он вновь поднес микрофон к губам:

— Пусть пройдут выборы. Честные. Настоящие. Пусть народ сам определит свою судьбу. Не Койн. Не я. Только вы — люди Панема. Но я предупреждаю наших будущих лидеров — я буду следить за вами. И если вы возомните себя выше взятых обязательств — я за вами приду.

Наступила тишина, глубокая и звенящая.

А затем тишину разорвал звук. Где-то в глубине толпы, в самых последних рядах, кто-то один начал аплодировать. Одинокие хлопки в безбрежном море безмолвия. К ним присоединился второй голос, третий, десятый.

Волна ликования нарастала — поначалу несмело, почти робко, но вскоре она стала необоримой. Аплодисменты переросли в глухой гул, а гул — в неистовый рев. Тысячи людей кричали, вскидывали руки, подавались вперед, стараясь оказаться как можно ближе к помосту.

Не все поддержали этот порыв сразу, но тех, кто отозвался, было достаточно.

Пит смотрел на это живое бушующее море. На его лице не было ни тени триумфа или улыбки. Он просто стоял — измученный, израненный, до предела истощенный, но живой.

Джоанна подошла к нему и положила ладонь на его здоровое плечо.

— Сносная речь, — негромко проговорила она, так, чтобы слова не поймал микрофон. — Недурно для парня, едва очнувшегося от комы.

— Я долго репетировал.

— Лжешь.

— Да.

Китнисс покинула свою платформу и встала рядом с ними. Её лук был опущен, но пальцы всё еще удерживали стрелу на тетиве, а взгляд не отрывался от Койн.

Трое выживших стояли на трибуне под прицелом объективов, перед лицом всего Панема. Изломанные, изнуренные долгой войной, но наконец — неразлучные.

***

Сноу не сводил с него глаз.

Пит медленно спустился с помоста и направился к креслу, в котором неподвижно замер бывший президент. Гвардейцы — те немногие, что еще оставались на постах, — не шелохнулись. Никто не посмел преградить ему путь.

— Мистер Мелларк, — прохрипел Сноу.

Голос его был слаб и надломлен. Болезнь неумолимо пожирала его изнутри: это выдавали землистый оттенок кожи, лихорадочно блестевшие в глубоких впадинах глаза и то, с каким видимым трудом он сохранял подобие величественной осанки.

— Президент Сноу.

— Бывший президент, — тонкие губы тронула бледная усмешка. — Впрочем, полагаю, в нынешних обстоятельствах это уточнение утратило всякий смысл.

Пит замер в двух шагах от него. Достаточно близко для доверительного разговора, но достаточно далеко, чтобы избежать любого случайного касания.

— Вы знали, — произнес он. Это не было вопросом; в его словах звучала холодная уверенность.

— О чем именно?

— О том, что Койн задумала новые Игры. О её планах вы поведали Китнисс еще во время процесса.

Сноу медленно, с заметным усилием кивнул.

— Я знал. Как знал и то, что вы положите этому конец. И вовсе не потому, что вы обуреваемы героизмом. Просто вы — человек практического склада. Как и я сам.

— Я не имею с вами ничего общего.

— Разве? — Сноу слегка склонил голову набок. — Вы только что хладнокровно расправились с двумя десятками бойцов. Вы виртуозно управляли толпой, произнося речь, выверенную до последнего слога. Вы использовали Китнисс и её лук как эффективный инструмент, а не как соратника.

Пит хранил тяжелое молчание.

— Мы оба понимаем, что в ваших силах было остановить Койн гораздо раньше, — не унимался Сноу. — Вы могли оборвать её жизнь еще на первых словах. Могли не допустить самого объявления об Играх. Но вы предпочли выждать. Дали ей высказаться до конца, чтобы весь Панем стал свидетелем её безумия. Вы позволили её собственным словам превратиться в её смертный приговор.

— Это была её роковая ошибка. Не моя.

— Безусловно, — улыбка Сноу стала шире и зловещее. — Вы наделены чувством власти, мальчик мой. Вы понимаете её природу, механизмы её обретения, способы удержания... и методы её тотального уничтожения.

Он зашелся в долгом, надрывном кашле. На подбородке выступили алые капли крови. Когда приступ наконец отпустил его, он добавил:

— Я совершил оплошность, недооценив вас. Сначала, когда вы были лишь безвестным трибутом. Затем — когда стали знаменем восстания. И, наконец, когда вы сумели взломать систему «Цербера» изнутри, — он покачал головой. — Считалось, что это невозможно. Программа была верхом совершенства.

— Ничто в этом мире не совершенно.

— Теперь это очевидно.

Пит смотрел на этого умирающего старика, который три четверти века держал целую страну в ледяных тисках страха. Человека, создавшего Игры и погубившего тысячи детей ради призрачного контроля. Он чувствовал, что должен ненавидеть его. Должен был жаждать его мучительной смерти.

Но ненависть — прожорливое чувство, требующее колоссальных сил. А Пит был слишком изможден, чтобы тратить на неё последние крохи своей души.

— Вы предстанете перед судом, — произнес он. — Перед настоящим правосудием, а не тем кровавым спектаклем, который готовила Койн. С защитниками, неоспоримыми уликами и правом на слово.

Сноу долго вглядывался в его лицо — пристально, словно в последний раз оценивая достойного противника.

— К чему это? — прохрипел он.

— Потому что так велит закон. Потому что правосудие не имеет ничего общего с жаждой мести. И еще потому, что мир должен услышать всю правду. Каждое ваше деяние, каждое преступление Капитолия должно быть предано огласке. Люди обязаны знать всё, чтобы память об этом никогда не угасла.

— Вы намерены превратить меня в назидательный урок.

— Я намерен превратить вас в историю. В ту самую притчу, которую будут пересказывать детям, чтобы те понимали: к какому чудовищному финалу приводит власть, ставшая единственной целью существования.

Сноу не ответил. Лишь тихий смех, сорвавшийся на мучительный кашель, вырвался из его груди.

— Вы куда беспощаднее, чем кажетесь на первый взгляд, мистер Мелларк. Гораздо жестче, чем я мог себе вообразить.

— Я знаю.

Пит развернулся, собираясь уйти.

— Мистер Мелларк.

Он замер, не удостаивая старика взглядом.

— Берегите своих женщин, — донесся до него голос Сноу. — Обеих. В них сокрыта ваша величайшая слабость. И ваша непобедимая сила.

Пит промолчал. Он просто пошел прочь, возвращаясь к трибуне, где его ждали Китнисс и Джоанна.

Площадь постепенно возвращалась к жизни, словно пробуждаясь от тяжелого сна.

Гвардейцы — те, кто сохранил верность не личности Койн, а самому понятию порядка — взяли трибуну в плотное кольцо. Словно из ниоткуда возникли медики, принявшиеся за спасение раненых. Тела погибших накрывали белыми саванами — методично, одно за другим, с тем бесстрастием, которое рождается лишь после долгой войны.

Койн уводили. Двое бойцов из отряда «четыреста пятьдесят один» — люди Боггса — подхватили её под руки и поволокли прочь. Она всё еще выкрикивала обвинения в предательстве, взывала к правосудию и грозила всем скорой расплатой, но её слова тонули в равнодушном шуме восстанавливающегося города. Никто не слушал.

Боггс лично подошел к Питу. Облаченный в гражданское, безоружный, он выглядел как человек, только что совершивший самый трудный выбор в своей жизни.

— Мелларк.

— Командир Боггс.

— Я больше не командир. Меня отстранили от командования.

— Это лишь временные меры, — отозвался Пит.

Боггс изучал его взглядом — пристально, без тени враждебности, но с глубоким раздумьем.

— То, что вы совершили сегодня... — он сделал паузу, тщательно взвешивая слова. — Это было неизбежно. Не все найдут в себе силы это принять. Но я — понимаю.

— Благодарю вас.

— Не стоит. Вы взяли на себя самую грязную работу. Кому-то пришлось стать палачом, чтобы мы не стали жертвами снова.

— Я это осознаю.

Боггс коротко кивнул и вернулся к своим людям, которые безмолвно ждали распоряжений. Распоряжений, которые теперь формально некому было отдавать.

Вслед за ним возник Плутарх. С планшетом в руках и неизменным видом человека, способного выйти сухим из любого шторма, он приблизился к ним.

— Мистер Мелларк. Мисс Эвердин. Мисс Мейсон, — он почтительно склонил голову перед каждым. — Поистине впечатляющий финал.

— Трансляция? — лаконично спросил Пит.

— До последней секунды. Весь Панем стал свидетелем этой драмы, — Плутарх улыбнулся своей профессиональной, лишенной тепла улыбкой. — Рейтинги побили бы все рекорды, если бы мы всё еще тешили себя подобными цифрами.

— Что ждет нас теперь?

— Теперь? — Плутарх едва заметно пожал плечами. — Полагаю, благородный хаос. Временное правительство обезглавлено. Армия лишилась верховного командования. Народ лишился вождя, — он бросил на Пита многозначительный взгляд. — Если только у кого-то не возникнет желания занять освободившееся кресло.

— Нет.

— Я в этом и не сомневался, — Плутарх ничуть не выглядел разочарованным. — В таком случае — Совет. Временный орган власти: делегаты от дистриктов, несколько... умеренных фигур из прежней администрации. И всеобщие выборы через полгода. Вас устраивает такой сценарий?

Пит перевел взгляд на Китнисс, затем посмотрел на Джоанну.

— Нас это устраивает, — подтвердила Китнисс.

— При одном условии, — вмешалась Джоанна, и в её голосе зазвучал металл. — Если ни одна сволочь больше никогда не заикнется о возрождении Игр. Ни под каким предлогом.

Плутарх примирительно вскинул ладони.

— Разумеется. С Играми покончено. На веки вечные, — он на мгновение задумался. — Хотя должен признать, сегодняшнее действо оказалось весьма... поучительным.

— Это не было действом, — ледяным тоном оборвал его Пит.

— Вот как? — Плутарх едва заметно улыбнулся. — Тогда как бы вы это назвали?

— Конец.

Плутарх внимательно вглядывался в него несколько секунд. Затем кивнул — на этот раз вполне серьезно, без тени привычной иронии.

— Конец. Да. Пожалуй, вы правы.

Он удалился — к своим помощникам, к своим камерам, к бесконечному плетению новых схем и интриг. Истинный мастер выживания. Он сумеет приспособиться и к новому миру. Такие люди остаются на плаву при любом шторме.

***

Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в багряные тона.

Площадь пустела — неспешно, словно нехотя. Люди расходились по домам, унося в памяти то, чему стали свидетелями: рождение новой легенды или просто еще один день, вписанный кровью в бесконечную летопись Панема.

Пит сидел на ступенях трибуны. Китнисс примостилась рядом, доверчиво склонив голову ему на плечо. Джоанна застыла чуть поодаль, прислонившись к холодным перилам и прикрыв веки.

Они хранили молчание. Слова исчерпали себя, оставив место лишь безграничной, всепоглощающей усталости, которая затапливала сознание подобно приливу.

— Ты как? — негромко спросила Китнисс.

— Плохо, — честно признался Пит. — Но я справлюсь.

— Ребра?

— Три сломаны, а может, и четыре. Плечо… не чувствую его. Нужен врач и рентген.

— Тебе следовало остаться в госпитале.

— Вероятно, — он едва заметно улыбнулся. — Но тогда тебе пришлось бы взять грех на душу и устранить Койн самостоятельно. И провести остаток своих дней в изгнании или за решеткой.

Китнисс ничего не ответила, лишь теснее прижалась к нему, ища тепла.

— Я бы сделала это, — наконец произнесла она. — Если бы ты не явился. Я бы целилась ей в сердце, а не в колено.

— Я знаю.

— И я бы не знала раскаяния.

— Это я знаю тоже.

Джоанна разомкнула веки и смерила их долгим взглядом.

— Вы двое просто невыносимы, — бросила она. — Устроили тут нежности, пока я медленно истекаю кровью.

— Ничем ты не истекаешь, — отозвалась Китнисс.

— Это метафора, Огонёк, — Джоанна поморщилась, осторожно коснувшись бока. — Хотя, признаться честно, парочка трещин в ребрах у меня точно найдется. Тот ублюдок в экзоскелете сжал меня, как... впрочем, неважно.

Пит протянул ей руку. Джоанна помедлила мгновение, затем, усмехнувшись, подошла и опустилась на ступени по другую сторону от него.

— Всё это кажется каким-то сюрреализмом, — тихо проговорила Китнисс.

— Ты о чем?

— О нас. Мы трое на этих ступенях. После всего, через что нам пришлось пройти.

— Странно — еще не значит неправильно, — заметил Пит.

— Знаю. Просто... непривычно.

Джоанна коротко фыркнула.

— Странным было всё то, что творилось с нами раньше. А это, — она обвела их общим жестом, — единственное, в чем остался хоть какой-то смысл.

Они замерли, созерцая агонию дня. Кровавое солнце тонуло за крышами Капитолия, окрашивая небо в цвета пожара. Площадь окончательно опустела. Тела были вывезены, но кровь... кровь еще долго будет впитываться в этот камень, оставаясь безмолвным напоминанием и грозным предостережением.

— И что дальше? — спросила Китнисс.

— Дальше? — Пит задумался на миг. — Сначала — госпиталь. Потом — долгий сон. А после... после мы во всем разберемся.

— Это не тянет на план.

— Это единственный план, который я могу себе позволить, — он повернулся и заглянул ей в глаза. — Война окончена, Китнисс. Мы одержали победу. Возможно, впервые в жизни у нас появилось право просто... жить.

— Я не знаю, как это — «просто жить».

— Научимся. Вместе.

Джоанна поднялась, подавляя стон от резкой боли в груди.

— Так, довольно сантиментов. Если я услышу еще хоть слово о «светлом будущем» или «единении душ», меня вывернет наизнанку. И на этот раз — не метафорически. — Она протянула им руки. — Подъем. Нас ждут врачи, обезболивающее и постель.

Пит ухватился за её ладонь, Китнисс переплела пальцы с другой.

Они поднялись — медленно, находя опору друг в друге. Трое изломанных людей на безлюдной площади в последних лучах заходящего солнца.

— Домой, — едва слышно произнесла Китнисс.

— Домой, — эхом отозвался Пит.

У них всё еще не было дома в привычном смысле слова. Не осталось места, которое можно было бы наделить этим именем. Но сейчас это не имело значения.

Дом — это не стены и не крыша. Это люди, ради которых стоит дышать. И они наконец шли к нему.

Вместе.